Отрывок из романа "Живые души"
Иван Ильич Невинный, директор театра Гоголя и одноимённого фестиваля, не мог понять, что так тревожило его, что не давало расслабиться даже на фуршете – и вспомнил: утром в кабинете он оставил на столе папку с документами. В ней лежали сметы и чеки, касающиеся реставрации памятника Гоголю и благоустройства сквера – внепланового проекта, щедро профинансированного спонсором. Отчего же так беспокоился Невинный? Подумаешь, папку забыл! Кому нужны скучные финансовые бумажки? Но дело в том, что щедрость спонсора была весьма расчётливой, за каждый потраченный рубль следовало отчитаться. Того же самого – безукоризненной отчётности – требовал и глава департамента культуры, по совместительству давний друг Невинного – Андрей Юрьевич Туманов. Он говорил: «Ты, Иван, можешь делать, что угодно, но на каждый твой шаг должна быть бумажка». За годы совместной работы Невинный твёрдо уяснил правила игры, и потому у него было три комплекта документов: для департамента, для спонсора и для себя. Хоть Туманов и был другом, но «дружба дружбой, а табачок – врозь». И часть табачка, и не на одну понюшку, Невинный отсыпал ему. Другую часть получал директор агентства «Край» Орешкин, без которого не было бы вовсе этого табака бюджета. Орешкин находил богатых спонсоров, действовал всегда по-крупному, и такую же долю запрашивал. Кое-что доставалось и Невинному. Вот это самое «кое-что» и содержалось в бумагах, небрежно забытых им на рабочем столе.
«Лучше не мучиться, сходить прямо сейчас в кабинет и забрать папку» – подумал Невинный, махнул рюмку водки и незаметно выскользнул из шатра, где шло закрытое фестивальное гулянье. Твёрдой походкой направился он к служебному входу. Заспанный вахтёр, зевая, впустил его в здание.
Театр спал. Пустынные коридоры освещались тусклыми ночными лампами. В залитом лунным светом фойе на барельефе из красного песчаника трудился полуночник Гоголь. Его взгляд был обращён вверх, к хрустальной, мрачной в ночи люстре. Рука с гусиным пером небрежно откинута в сторону, другая подпирала худую скулу. Иван Ильич мельком глянул на классика и поспешил на второй этаж. Он торопился, перешагивал через две ступеньки, пока не запыхался. Остановился, стянул бабочку, пошёл медленнее, но грудь уже стиснула необъяснимая тоска. Сзади послышался шорох, Невинный насторожился – кто бы это мог быть? Обернулся – никого, лишь сквозняк из открытого окна гулял по коридору. Директор отпер дверь кабинета – папка лежала на том же месте, где он её оставил. Невинный облегчённо вздохнул, забрал документы и двинулся к выходу.
Проходя мимо гримёрной, он уловил сдавленный смешок, возню и шёпот. Из-за двери выпорхнула женская фигура. Иван Ильич глазам не поверил: актриса Олеся Дрозд, зачем-то в костюме панночки. Она была так взволнована, что не заметила стоявшего в пяти шагах директора. Но как она здесь очутилась? Пришла вслед за ним? Зачем? Следила? Невинный крепко прижал папку к взмокшей рубахе. Спина актрисы быстро удалялась. Не успел директор отдышаться, как из гримёрной выскочил незнакомый актёр в синих шароварах. Он невидящим взором скользнул по директору, не поздоровавшись. Впрочем, что может быть глупее здороваться в подобной ситуации? «Всё ясно, – догадался Невинный, вспомнив возню и смешки. – Адюльтер!» Но как прима театра могла себе такое позволить?!
– Эй, любезный! – окликнул Невинный незнакомого актёра. – Кто вас сюда впустил? Почему вы разгуливаете по театру в костюме?
Но любезный лишь ускорил шаг и скрылся за поворотом. Через минуту Невинного нагнал глухой топот – группа костюмированных актёров пронеслись мимо него с вилами и граблями. Был здесь и философ Хома Брут, и казак Явтух, и кузнец Вакула – словом, вся труппа, занятая в новом спектакле по мотивам гоголевских произведений. Только режиссёра Ломидзе среди них не было, потому что был он на фуршете. Невинный помнил, как тот произносил цветистый тост за искусство без границ. И был тост по-грузински долог, по-французски изыскан. А пили, конечно, по-русски, с размахом. Вспомнив об этом, Невинный повеселел, отбросил прочь дурные мысли, прижал покрепче папку и поспешил в шатёр.
Пересекая лунное фойе, он бросил беглый взгляд на барельеф Гоголя... и остолбенел: каменный классик переменил наскучившую за много лет позу – перестал смотреть на люстру, а смотрел прямо на Ивана Ильича. Взгляд его был полон укора. Гусиное перо лежало на столе поверх бумаг, руки сцеплены. Невинный отчётливо видел голубоватые в лунном свете костяшки пальцев. На столе перед Гоголем сидела крупная чёрная птица – раньше на барельефе её не было! – и тоже смотрела на директора. Вдруг птица ожила, истошно каркнула и взмыла под потолок. Невинный зашатался, но устоял. Превозмогая накатившую дурноту, бросился к выходу. Он не замечал под собою ног, не видел вокруг ничего, кроме вперенных в него глаз: птичьих и человечьих. Директор рванул на себя тяжёлую дверь, взвизгнула пружина – он очутился в душной июньской ночи. Сердце рвалось наружу. Лопатки ходили ходуном под вымокшей рубахой. Папка словно приросла к онемевшим рукам.
Вниз по гранитным ступеням побежал Невинный к спасительному шатру. Он ворвался внутрь и замер. Его отсутствие, как он того и хотел, осталось незамеченным, но появление взмыленного директора заметили все – и Олеся Дрозд в вечернем платье, и умолкший на полуслове режиссёр Ломидзе, и Орешкин, и Туманов, и ведущий вечера актёр Галкин в образе Гоголя. Увидев ещё одного ожившего классика, Невинный страдальчески прикрыл глаза и закачался из стороны в сторону.
– Иван Ильич, с тобой всё в порядке? – с тревогой спросил Туманов.
– Там! – вымолвил Невинный, махнув рукой в сторону театра.
– Что там?
– Ночная репетиция.
– Какая ещё репетиция? Никакой репетиции нет, – вмешался режиссёр. – Актёры отдыхают перед премьерой.
– Вся труппа там, – упрямо повторил директор. – И она была там! – Невинный с презрением поглядел на актрису Дрозд. – Что вы там делали, Олеся? Признайтесь, с кем репетировали в гримёрной?
– Что ты такое говоришь, – посуровел Туманов, – Олеся весь вечер здесь, со мной.
– Тогда кто там? – вопрос Невинного повис в звенящем от напряжения воздухе.
К ним подошёл лысый коротышка с печальными глазами – известный в городе психиатр доктор Глюкин.
– Иван Ильич, поговорим тет-а-тет, – он увлёк Невинного в сторону. – Что вас так взволновало? – глаза профессора ощупывали смятенное лицо директора. – Давайте отложим это в сторону, – он попытался вытащить папку из рук Невинного, но тот вцепился в неё намертво.
– Не троньте, это личное.
– Хорошо-хорошо, – Глюкин примирительно поднял руки вверх. – Но что же вас всё-таки так расстроило?
– Меня расстроило то, что в моём театре творится бардак! Чёрт знает, что! Режиссёр не в курсе репетиций, актёры самовольно приходят в театр, когда вздумается, расхаживают в костюмах, хватают реквизит. Вахтёры спят – пускают всех подряд без пропусков. Окна на втором этаже нараспашку – вот и залетают птицы!
– Птицы?
– Вот именно, птицы. – подтвердил Невинный. – Я только одного не пойму, – взгляд его затуманился. – То ли освещение такое, то ли показалось... только Гоголь на барельефе повернулся.
– Повернулся? – насторожился Глюкин.
– Ну да. Кажется, повернулся... Хотите – пойдёмте прямо сейчас туда – сами увидите и Гоголя повёрнутого, и чёрную птицу, и труппу. Я только Ломидзе позову, пусть посмотрит, как его актёры перед премьерой отдыхают.
– Не стоит, – мягко возразил Глюкин, – думаю, меня будет вполне достаточно.
Подошёл Туманов, издали наблюдавший за беседой.
– Андрей Юрьевич, – обрадовался Невинный, – идём с нами! Поглядим, как актёры разгуливают в костюмах по театру. Заодно проверим Гоголя и выгоним птицу.
Туманов вопросительно посмотрел на Глюкина – тот печально покачал головой.
Стоит ли говорить, что когда вся троица пришла в театр, выяснилось, что в здание кроме Невинного никто не входил. Напуганный вахтёр клялся, что окно осталось открытым по недосмотру и больше такого не повторится. Птиц и людей не видел. Голосов не слышал. В этом могли убедиться лично и члены ночной комиссии. Театр был пуст. Инспекция барельефа – специально включили полный свет – показала, что кроме толстого слоя пыли придраться было не к чему. Гоголь продолжал раздумывать над неподатливой рукописью, устремив полный тоски взгляд к люстре, сжав перо в каменных пальцах.
– Надо же, – повторял Невинный, ощупывая барельеф. – А птица? Где же птица? – он запрокинул голову к потолку, но ничего кроме лепнины не увидел.
– Требуется немедленная госпитализация, – шепнул Глюкин Туманову.
– Какая госпитализация – вы что? Это невозможно! Невинный – публичное лицо, директор фестиваля! Ищите другой выход.
Выход предложил сам Невинный. Он вернулся к спутникам, и не было в его взгляде и следа недавнего затмения, а только усталость и смущение за учинённый им переполох.
– Третью ночь не сплю, – посетовал Иван Ильич. – Упахался до чёртиков! – вот и мерещится незнамо что. Надо будет поменять снотворное. А пока пойдёмте к столу, друзья! – Невинный бодро шагнул к выходу, толкнул скрипучую дверь, бросив на ходу вахтёру: «Завтра же смазать!».
