Рассказ "Букинист"

«Подари мне музу!» - попросила я мужа накануне Рождества. Игорь кивнул и удалился в слякотный декабрь, неслышно притворив за собой дверь. За двадцать лет совместной жизни он хорошо изучил свою жену, а потому просьбе ничуть не удивился. С таким же успехом я могла бы попросить перо синей птицы или хрустальный колокольчик эльфа. Но мне позарез нужна была именно муза! Я отчаянно нуждалась в ее помощи - третью неделю сидела истуканом перед пустым листом монитора, зря портила глаза и не могла выдавить из себя ни строчки. Каждый раз, возвращаясь вечером домой, муж на цыпочках заходил ко мне в комнату и спрашивал с порога: «Ну как?». И каждый раз слышал мое «никак», то пропитанное слезами, то отравленное раздражением, а то и вовсе полыхающее гневным обличением в его адрес. Понятное дело, счастья в семью мой творческий кризис не добавлял. Даже волшебный порошок не помогал - я поглощала кофе литрами, для приличия дробя на мелкие окультуренные чашечки. Безотказный обычно катализатор вдохновения приводил лишь к еще большему нервному возбуждению и мучительной бессоннице, усугублявшей и без того незавидное положение.

С сомнением и тоской вспоминала я прошлую жизнь - размеренную и понятную, наполненную здравым смыслом и запахом капустных пирогов, с веселыми кухонными посиделками и пикниками на даче. «Ну, зачем, скажи на милость, тебе все это?» - укоризненно вопрошала я свое утреннее отражение в зеркале. Растрепанный лунатик с темными подглазьями из зазеркалья упрямо твердил: «Надо!». Зачем, для чего, кому надо и кто за это ответит - он не уточнял. На этом диалог с отражением оказывался исчерпанным, и я снова плелась за стол коротать день перед пустым листом.

К вечеру Игорь вернулся. Прямо с порога, не успев стряхнуть с плеч мокрый снег, вручил мне плотный конверт с изображением самолетика. В нем лежал билет в Таллинн. «Съезди, развейся! - посоветовал он, - заодно и музу поищешь!». И ушел на кухню пить чай.

Через три дня я была в припорошенном снегом городе-ностальгии, разлученном со мной на четверть века...

Первая встреча с Таллинном состоялась давным-давно, еще во времена Советского Союза, в беззаботную студенческую пору. Вдвоем с подругой мы гостили у приятелей-эстонцев, с которыми познакомились в Крыму. Вот такая была география.

Вернулись домой тихие и потрясенные. Нет, не пирожными-конвертиками, начиненными взбитым до воздушной легкости творогом, и не крохотными наперстками настоящего кофе, после которого во рту оставалась терпкая горечь, а на дне чашки - густая гадальная гуща. Не продуктовое изобилие сразило нас, не то что бы голодных, но ощутивших вдруг резкий и обидный контраст с сиротскими прилавками родного города. Не сдержанное достоинство пассажиров трамвая, предупредительно пропускающих вперед стариков и женщин - не потому, что к тому призывал строгий кондуктор, а просто так, по привычке. И не диковинные заведения под запретным названием «варьете», где томные дивы в сетчатых чулках и розовых перьях, с фиолетовыми стрелками и перламутром на губах выделывали такие взмахи ногами и ресницами, что кружилась голова. Даже купленные по случаю в морском порту первые джинсы «Лондон Бридж» - нет, не они оставили самый жгучий след в моей памяти, хотя и были приобретены прямо из рук морского волка с вишневой трубкой в зубах. Нет и нет! Вернее, да и да! Все это, многое другое и еще одно, самое сильное, самое острое. Старый Томас поддел меня тогда своей пикой, зацепил глубоко, до самой сердцевины, да так и застрял сладкой незаживающей занозой в груди на всю оставшуюся жизнь...

И вот спустя годы, я вновь шла по улице Виру, мимо сторожевых башен, подслеповато щурящихся бойницами в стальные, испещренные снегом сумерки. Каменные часовые по-прежнему хранили молчание, и, кажется, дремали на посту, придавленные грузом лет, словно ничего не изменилось, и не было долгой жизни в промежутке между первым восторгом юной гостьи и нынешним возвращением умудренной летами и километрами странницы.

Метель не стихала. А я все кружила и кружила по тесным улочкам и безымянным переулкам Старого города, угадывая и вспоминая забытые маршруты. Шпиль Ратуши пронзал озябшее небо, появляясь то слева, то справа. Ветер бросал в лицо горсти сухого как песок снега. Неистово вращались и скрипели флюгера. Людей на улицах почти не осталось - редкие прохожие, подняв воротники, торопились домой, к потрескивающим поленьями каминам, теплым батареям, уютным очагам. Кому взбредет в голову шататься в такую непогоду? «Пора и мне возвращаться» - решила я, взглянув на часы - стрелки приближались к полуночи. Меня ждал теплый ночлег и горячий бульон в доме Марты Арнольдовны на улице Пик. Хозяйка сдавала крохотную комнатушку в мансарде, а сама жила этажом ниже. Такую метель гораздо приятнее наблюдать из окна, в протопленный дыханием пятачок, как в детстве. А если сильно постараться, можно высмотреть среди шальных вихрей несущиеся сани Снежной Королевы, или необъятную распоротую подушку Госпожи Метелицы...

Затянув потуже шарф, я оглянулась по сторонам. Впереди, чуть правее высилась, едва различимая от вьюги башня Ратуши - самый надежный в городе ориентир. От нее до улицы Пик не больше полукилометра, так что минут через пятнадцать буду дома. Вперед! И я бодро заскрипела по заснеженному переулку...

Но не тут-то было. Старый Томас, видимо, тоже очень соскучился и не собирался так быстро отпускать долгожданную гостью. Тесные улицы переплетались между собой, убегали в подворотни и утыкались в глухие дворы. Они сходились и расходились в неистовом снежном танце, змеились поземкой и увлекали в белый зеркальный лабиринт. Ветер злобно выл и раскачивал тусклые фонари, бросая тревожный отсвет на каменные стены моей ловушки. На верхних этажах мерцали освещенные окна. Я так замерзла, что была готова постучаться в первую же дверь. Меня останавливала лишь досада - как можно так глупо заблудиться в городе, исхоженном вдоль и поперек?

Вскоре повернув круто за угол, я очутилась на знакомой улице мастерового квартала. Скрученные кренделя, увитые змеями чаши, пивные бочонки и голенастые сапоги со шпорами красноречиво свидетельствовали о цеховой принадлежности расположенных внизу лавок. Большинство из них сохранили свой профиль и поныне. В аптечной витрине белел муляж зуба, подсвеченный голубоватой лампочкой плакат призывал лечить обжорство эспумизаном. Все магазины были закрыты. Я прошла дальше и заметила единственное на всей улице освещенное окно на первом этаже. Задрав голову, обнаружила раскрытую кованую книгу, свисающую с кружевной балки. Надпись на вывеске гласила: «Прюги и сыновья». Тяжелая дубовая дверь по колено в снегу поддалась не сразу.

Звякнул колокольчик, и передо мной предстал хозяин лавки - благообразный, похожий на доброго гнома старик с окладистой бородой и цепким взглядом. Казалось, он ничуть не удивился появлению полуночной гостьи. Шея лавочника была обмотана толстым красным шарфом ручной вязки, которые обычно и вяжут в такие как сегодня долгие зимние вечера. Из бокового кармана жилета торчала цепочка часов. В руках - заложенная пальцем потрепанная книга. Лавка букиниста - догадалась я.

- Прошу Вас, - старик нарисовал рукой галантный полукруг.

- Извините, что так поздно. Вы, наверное, давно уже закрылись, - прошелестела я замерзшими губами, - только погреюсь немного, если позволите, и пойду.

- Не стоит извиняться, если дверь не заперта, значит, лавка работает! - пропел хозяин, растягивая гласные, и протянул мне руку, - разрешите представиться - пан Прюги. Вильгельм Прюги.

- Алёна, - ответила я, пожав протянутую мне сухую как пергамент ладонь старика.

- Проходите, Алёна, не стесняйтесь, - пан Прюги указал на растрепанное плетеное кресло, - а я пока поставлю кофейник, - и скрылся в глубине лавки.

Я уселась в теплое гнездо, увитое клетчатым пледом, и осмотрелась. В полутемной комнате, освещенной масляной лампой, все было заставлено книгами. Пахло пылью, старой бумагой и сладковатым запахом переплетной кожи. Книг было несметное количество. Полки уходили вглубь, в бесконечную перспективу, точно в зазеркалье, а сверху упирались в низкие своды горбатого беленого потолка. «Вот это я понимаю - беречь старину! - восхитилась я про себя - даже лампа, и та старинная!». На рабочей конторке в углу были свалены распухшие гроссбухи, бурые конверты с взломанными сургучными печатями, стопки вымаранных листов. Между ними высилась, как вавилонская башня, позеленевшая от времени бронзовая чернильница с торчащей из горлышка перьевой ручкой. Я пошарила глазами по стенам и не нашла никаких признаков цивилизации - ни кабелей, ни розеток или выключателей. Одна только масляная лампа то и дело мигала, дрожа от бури за окном, готовая в любой момент погаснуть. Ее бледный пульсирующий свет отражался в колбах песочных часов, в потемневшей линзе на длинной резной ручке, торчащей среди бумаг.

Вскоре хозяин вернулся с дымящимся медным кофейником. Аккуратно расставил на полотняной салфетке чашки, ложки, серебряную сахарницу, вазочку с горкой печенья и придвинул к столику второе кресло.

- Будем греться, - радостно объявил старик, потирая руки, и налил до краев две большие глиняные чашки. Одну из них он протянул мне.

Кофе был обжигающе прекрасным, а мелкие, с монетку имбирные печенья так и таяли во рту. Я окончательно согрелась и успокоилась. Стало вдруг так хорошо, так уютно и легко, будто именно сюда, на эту завьюженную улицу, в затерянную во времени книжную лавку я приехала специально. А старый букинист давно поджидал меня тут, чтобы напоить спасительным кофе.

- Пан Прюги, Ваша лавка всегда работает так допоздна или мне сегодня повезло? - полюбопытствовала я, окончательно освоившись в книжной пещере.

Хозяин лавки грустно улыбнулся и раскрошил пальцем имбирную крошку на салфетке.

- Видите ли, моя старость - вот причина Вашего везения. Я очень мало сплю. Да и времени жаль, его и так остается с каждым днем все меньше и меньше, - старик задумчиво покачал головой. - А когда я не сплю, то вожусь с книгами - читаю, реставрирую, ищу, езжу за ними на край света, покупаю, снова читаю... Мне с ними всегда интересно и никогда не скучно, - букинист отхлебнул глоток кофе и посмотрел мне в глаза, - а вот Вы, скажите, что Вы искали этой ночью, в метель на улицах незнакомого города? Вы ведь приезжая, верно?

Пришел мой черед задуматься, что ответить. Не рассказывать же, в самом деле, о творческом тупике и поиске музы?

- Да, Вы правы, я здесь в гостях. Но Таллинн для меня не совсем незнакомый город, я бывала тут и раньше, правда, очень давно. А теперь, наверное, просто захотелось хоть на немного вернуться в прошлое.

- В прошлое... - протяжно вздохнул пан Прюги. - А мое прошлое все вот здесь, - и он снова обвел рукой заставленное книгами полутемное пространство. - Эта лавку основал мой дальний предок Томас Прюги два века тому назад. Томас был ученым, знал латынь, арабский и древнегреческий. Некоторые книги, собранные им со всего света, до сих пор хранятся на этих полках. Потом дело продолжил его старший сын, затем внук. Так и повелось. Каждый наследник отбирал особенные книги в общую фамильную коллекцию. Дело передавалось из поколения в поколение, пока очередь не дошла и до меня.

Букинист замолчал, устремив невидящий взгляд в пустую чашку, будто пытаясь на дне ее отыскать продолжение ускользнувшей мысли.

- Скажите, пан Прюги, а у Вас есть дети? - осторожно спросила я.

Старик стряхнул оцепенение и слабо улыбнулся.

- У меня двое сыновей. Хорошие парни! Старший Арнольд - физик-астроном, ученый мировой величины, работает сейчас в Штутгарте. Младший Вальдемар - моряк, навигатор, прокладывает пути для торговых кораблей... - улыбка букиниста дрогнула и медленно погасла, - жаль только, что лавку передать некому. Покойная жена всегда хотела третьего сына, но Бог не дал...

- Быть может, кто-то из них со временем вернется в Таллинн и займется фамильным делом? - попыталась я приободрить пана Прюги.

- Мне бы очень хотелось этого, но, увы... - печально отозвался букинист. - Сыновья не разделяют моей страсти к книгам, считают это старческой причудой. Они называют их бумажным хламом. Говорят, что скоро мир переменится, и не останется ничего, что можно будет листать, книги будут читать на хитрых устройствах, наподобие зеркал.

- Айпадах, планшетниках? - подсказала я.

Старик только поморщился и замахал руками, давая понять, что не признает таких слов.

- Лавка не приносит прибыли, я едва свожу концы с концами. Сыновья не раз предлагали мне продать ее или на худой конец сдать в аренду. Они славные ребята, не забывают про старика, регулярно присылают деньги и... уговаривают образумиться. Но как я могу бросить все, что делали мои предки? Как я могу так поступить с книгами? Они же живые! - букинист сокрушенно покачал головой.

Мне стало жаль этого хрупкого безутешного старика, словно сошедшего с ломких страниц одного из пылящихся на полках фолиантов. То, что он делал, чем он жил, для многих действительно представлялось пустой суетой, попыткой остановить время. Но, Боже мой, до чего ж я его понимала! И как ему сочувствовала!

За окном завывала метель. Темное решетчатое окно почти сплошь залепило мокрыми хлопьями, от чего оно сделалось похоже на замурованный снегом проем во времени. Сна не было ни в одном глазу, и про себя я решила сидеть здесь столько, пока не надоем страдающему бессонницей хозяину лавки.

Пан Прюги подлил в лампу масло, и забрал со стола пустой кофейник.

- Пойду, сварю еще кофе. А Вы пока можете походить, осмотреться, полистать книги - здесь много любопытного, - его шаркающие шаги затихли эхом в безразмерном тоннеле.

Я встала с кресла и с хрустом потянулась. Комната больше не казалась мне мрачной. Блики от лампы, оживленной свежей порцией масла, весело заплясали на книжных корешках. Я двинулась вдоль полок, касаясь кончиками пальцев тусклых надписей на бархатистых обложках. Тонкая пыль оседала на подушечках разноцветной пудрой. Стеллажи оказались на удивление длинными - эта лавка не так уж мала, как казалось снаружи! По углам мерцали такие же масляные лампы, что и возле стола. Свернув за угол, я увидела узкую деревянную лестницу, ведущую вверх. Она была настолько тесна, что больше походила на стремянку, приставленную к верхней полке. Но нет, это была самая настоящая лестница, и я храбро стала карабкаться по ступеням. Там оказались новые ряды стеллажей, только потолки стали еще выше, а проходы уже. О, да тут есть второй этаж! Чего здесь только не было! На полках теснились древние фолианты, тома неизвестных авторов, обтянутые кожей манускрипты с арабской вязью, собрания сочинений великих писателей и ученых, просто перевязанные бечевкой бумажные кипы рукописей, ветхие и относительно крепкие, необъятные и карманные, украшенные драгоценными инкрустациями и переплетенные в простой картон, с разноязыкими надписями на корешках и вовсе без них... Это было настоящее книжное королевство!

Между тем, лестница уперлась в стену. Я провела рукой по ее шероховатой поверхности, но ничего не обнаружила кроме сладковатой пыли и истлевшей паутинной нити. В мягких отсветах ламп, на расстоянии вытянутой рук я увидела еще одну лестницу, возникшую словно из воздуха. Потом другую, уходящую в подземелье. Третью, растворенную в зыбком полумраке башни. Как они между собой сообщались, я не поняла, да и не стала стараться. От увиденного немного кружилась голова, и я забеспокоилась, что могу заблудиться здесь точно так же как в уличных лабиринтах Старого Таллинна. Осторожно спустилась по скрипучей лестнице обратно и, ориентируясь по знакомым корешкам, вернулась в комнату.

Там меня уже поджидал пан Прюги. Кофейник весело пыхтел паром, распространяя вокруг аромат кофе и корицы. Старик был заметно оживлен, от прежней меланхолии не осталось и следа.

- Знаете ли Вы, Алена, - начал он, разливая кофе по чашкам, - что у каждой книги есть душа? Ее бумажная оболочка так же, как и человеческое тело переживает рождение, взросление, старение и смерть. Рано или поздно книга рассыпается в пыль, пожирается гнилью, а иногда заканчивает свою жизнь преждевременно в огне, воде или под лезвием ножа. Книжная душа может переселиться под другую обложку, а может навеки затеряться в безграничных просторах книжной Вселенной, оставаясь лишь бесплотным призраком.

- Но ведь есть еще электронные книги - они-то бессмертны, разве нет? - возразила я, помешивая ложечкой ароматную гущу.

Букинист резко выпрямился, стукнул кофейником о стол и метнул в меня полный негодования взгляд.

- Вы, верно, говорите о тех дьявольских устройствах, о которых толкуют мои сыновья? - воскликнул старик - так вот, знайте, они не бессмертны, они не рождены вовсе. Их нет! На планете, куда людские души приходят, облаченные в плоть, и книги должны жить так же, подчиняясь тем же законам бытия. Все остальное  от лукавого.

От неожиданности я вздрогнула и уронила несколько капель на скатерть. Суровый взгляд лавочника смягчился.

- Нравится Вам кофе? - вдруг спросил он.

- Да, очень! - поспешила я заверить яростного защитника бумажных книг.

- А какой он?

- Кто?

- Кофе!

- Кофе? - недоуменно переспросила я.

- Да, кофе! - опишите, какой он? - пан Прюги склонил голову набок, отчего сделался похожим на сердитого, но доброго филина.

- Ну... во-первых, он горячий - улыбнулась я, оттягивая ворот свитера. - Во-вторых, потрясающе вкусный, густой, с пенкой - как я люблю!

- Дальше! - потребовал букинист.

- Пахнет корицей и... - я глубоко вдохнула из чашки - кардамоном?

Старик утвердительно кивнул, призывая продолжить описание.

- Что еще? Он черный, без сливок. В кружке выглядит точно как расплавленный сургуч! - сравнение пришлось по душе лавочнику, он даже крякнул от удовольствия.

- Еще мне нравится, как хрустит печенье и тает во рту, размягченное маленьким глотком. Как булькает кофейник, подливающий в чашку новую порцию, как дзинькает ложка и колышется темное пятно на дне сосуда.

Пан Прюги испытующе смотрел на меня, ожидая концовки.

- Да, и главное - кофе такой крепкий, что мне до сих пор не хочется спать, - завершила я свой рассказ и поставила пустую чашку на стол, - поэтому если Вы захотите спать раньше меня, то не стесняйтесь выпроводить меня вон!

Описание вполне удовлетворило старого букиниста.

- Вот видите, как много всего можно рассказать о кофе! При условии, что это живой кофе - пан Прюги сделал ударение на слове «живой» и, выдержав многозначительную паузу, продолжил. - У моего друга, аптекаря Тыниса, есть заморская таблетка: если выпить ее - не уснешь три ночи. Чем не кофе?! И посуду мыть не надо! Променяете Вы любимый напиток на эту таблетку?

- Ни за что! - по слогам отчеканила я.

- Так же с книгой. Живая книга и звучит, и пахнет, и дышит... Ее можно потрогать, услышать, ощутить запах и рассмотреть под лупой каждую страницу, каждую букву и морщину на корешке. Ее смакуешь, как превосходный кофе, и никому никогда не придет в голову заменить ее суррогатом, - лавочник ласково погладил ладонью потрепанный том на коленях.

Книги на полках дружно зашелестели, заскрипели корешками, зашуршали страницами, соглашаясь со словами своего хозяина и защитника. В носу защипало то ли от вековой пыли, то ли от распирающей нежности к упрямому старику, то ли от жалости к себе, заблудившейся в лабиринтах древнего города и сидящей теперь невесть где, невесть с кем... Мне захотелось вдруг доверить свои секреты старому букинисту, как в детстве доверяешь сокровенные тайны бородатому волшебнику из сладкого утреннего сна. Немедленно рассказать все: и про то, что живой кофе, помимо всего прочего, когда-то вдохновлял меня на творчество, а теперь - нет, и про ускользнувшую музу, на поиск которой я отправилась в ночь, и про мужа, выставившего меня за дверь...

- Хотите знать правду? - полная решимости я взглянула в лицо старику.

- Да я ее знаю, - буднично ответил он, - Вы писательница и приехали в Таллинн за вдохновением. Путешествие, тем более возвращение в любимый город - лучший способ его отыскать, это верно. Ваш муж догадался об этом раньше и отправил Вас в Эстонию. И вот Вы здесь.

- Откуда Вам все известно? - изумленно уставилась я на чтеца чужих мыслей.

- Из книг, - спокойно ответил букинист. - И мысли Ваши для меня вовсе не чужие.

- Что же мне теперь делать?

- Возвращаться домой! - усмехнулся в бороду старик. - Считайте, Вы нашли то, что искали.

Пан Прюги вытащил из конторки лист вощеной бумаги и стал заворачивать в него мою чашку, прямо с застывшей кофейной гущей на дне. Потом вытащил из бронзовой чернильницы старомодное перо, отер его о клочок бумаги и сунул туда же в сверток.

- Чернила купите сами, подойдут любые.

- Зачем?

- Зачем? Чтобы писать первый абзац нового рассказа, - терпеливо разъяснил старый букинист, - напишите несколько предложений, а дальше можете продолжать как Вам удобнее и привычнее.

Услышав в глубине лавки глухой бой настенных часов, старик засуетился и поспешно скрепил пакет шоколадным как кофейная гуща сургучом. Сверху поставил фамильный оттиск с развернутой книгой и сунул подарок мне в руки.

- Кофе теперь будете пить из этой чашки. Мыть можно. Только ничего другого сюда не наливайте... А теперь, простите, я очень устал, - и тяжело опустился в кресло.

Только сейчас я заметила, что тьма за окном рассеялась, а небо налилось предутренним сиреневым светом. На лице букиниста залегли глубокие тени - стало видно, как он устал, и как стар. Я засобиралась домой, ужаснувшись краткости промелькнувшей ночи и устыдившись тем, как бессовестно злоупотребила гостеприимством пожилого человека. Скомкано попрощалась, отодвинула наметенный снаружи сугроб и вышла на улицу.

Метель давно стихла, и оглушительная тишина накрыла спящий город толстым ватным одеялом. Очень скоро я добралась до улицы Пик, легко отыскала дом №8, проскрипела по лестнице на чердак и вставила бородатый ключ в замочную скважину. Дом спал. Лишь пепельная кошка, громко зевнув, прошествовала навстречу и шмыгнула в кухонную дверь. Ну и ночь! Такая короткая и такая длинная... Положив пакет на стул, я рухнула в кровать и мгновенно уснула.

Мне снился сон, в котором я блуждала в сумрачном книжном лабиринте. Узкие лестницы, уходили то вверх, то вниз, упирались в глухие стены, обрывались и взмывали отвесно к потолку. Иногда я ходила, словно муха головой вниз, но меня это ничуть не смущало. А что - во сне имею право! Керосиновые лампы водили вокруг меня хоровод. Книги трепетали страницами и тоненько скрипели «Я живая! И я! И я тоже!». Пузатый кофейник кружился и ускользал из рук, дразня соблазнительным ароматом. Аромат щекотал ноздри и становился все явственнее, пока окончательно не разбудил меня. Из кухни доносился запах свежесваренного кофе.

Увидев меня целой и невредимой, Марта Арнольдовна всплеснула руками и запричитала, мешая русские и эстонские слова.

- Ну, наконец-то! Как ты? Где ночевала? Все в порядке? Вчера была такая злющая метель! Я волновалась.

- Извините меня, Марта Арнольдовна. Задержалась у знакомого. Было уже поздно, я не решилась будить Вас звонком. Так и проговорили всю ночь.

- Знакомого? Хм! У тебя есть знакомые в Таллинне?

- Ну... вчера познакомились. Ночью. Может, Вы даже его знаете, он примерно Вашего возраста. Пан Вильгельм Прюги - букинист, владелец лавки в мастеровом квартале.

Старушка застыла с джезвой в руках, и, поджав губы, подозрительно посмотрела на меня.

- Ты ничего не путаешь? Вообще-то лавка Прюги закрылась с полвека тому назад.

- Что?

- Его жена умерла, когда я была еще студенткой. Сыновья давно разъехались кто куда. Самого же Вильгельма не стало... дай вспомнить...

- Постойте! Как же так? Я всю ночь просидела у него в лавке. Наткнулась на нее в самый разгар метели. Там еще вывеска такая старинная, с книгой - «Прюги и сыновья».

- Ну да, есть такая вывеска, я знаю. Только самой лавки давно не существует.

- Но я видела Вильгельма, как сейчас вижу Вас!

Старуха озадаченно покачала головой.

- Не верите? Он лично вручил мне подарок, - и я помчалась наверх, чтобы показать хозяйке пакет с печатью.

Схватила вощеный сверток и стремительно скатилась по лестнице вниз.

- Вот! - я ткнула пальцем в фамильный оттиск на сургуче.

- Ничего не понимаю. Где ты это взяла? В магазине сувениров? На базаре?

- Да нет же, пан Прюги сам мне подарил! - я разломила сургуч и стала лихорадочно разворачивать скользкую обертку.

Перед нами в мятой бумаге лежала немытая чашка и старое перо.

Марта Арнольдовна осторожно, двумя пальцами взяла чашку и поставила ее в раковину, потом принялась задумчиво рассматривать перьевую ручку с позеленевшим кончиком.

- Такой ручкой лет сорок назад я заполняла бланки телеграмм на почте... Сейчас такими уже не пишут, - и посмотрела на меня с нескрываемым сочувствием.

Она мне не верила. Честно говоря, под ее испытующим взглядом я и сама усомнилась в реальности происшедшего. Но чашка и перо, раскрошенный сургуч на вощеной бумаге утверждали обратное. Схватив куртку, я выбежала на улицу Пик, оставив Марту Арнольдовну наедине с вещественными доказательствами.

Старый Таллинн готовился к Рождеству. Улицы, запруженные счастливыми людьми, сверкали иллюминацией и пахли мандаринами. На Ратушной площади вокруг елки гудел рождественский базар. Кроме оленей, Санта-Клаусов и увитых лентами венков на развалах попадались прелюбопытные вещицы. Был там и пузатый медный кофейник с крышечкой на носу, и масляная лампа, и песочные часы с пылью в потемневших колбах. Старые карты, древние книги, кружевные салфетки, глиняные чашки, вязаные шарфы... Если бы я встретила здесь пана Прюги, то нисколько не удивилась бы - так органично вписывался старый букинист в очаровательный хлам блошиного рынка. Но старик, наверное, отдыхал после бессонной ночи. И я не буду его будить - достаточно того, что заставила пожилого человека выдуть со мной три кофейника. Только посмотрю на дверь лавки и удостоверюсь, что со мной все в порядке.

Вот и мастеровой квартал. Из двери под скрученным кренделем сладко пахнуло ванилью. Пивной бочонок над входом в бар покачивался от метко пущенного в него снежка. Знакомый муляж зуба в витрине аптеки самодовольно сверкал безупречной эмалью. Два шага и раскрытая кованая книга, свисающая с кружевной балки, оказалась у меня точно над головой. «Прюги и сыновья» - прочла я вслух.

Однако вместо тяжелой дубовой двери передо мною возник ослепительный стеклянный фасад, за которым сотни ламп освещали идеальные грани, яркий пластик и сверкающий металл. Улыбчивая девушка в лимонной блузе услужливо распахнула передо мной дверь, и я очутилось в режущей глаза тесноте. Мобильные телефоны, электронные устройства и прочие современные гаджеты бездушно демонстрировали свои элегантные формы. Продавцы охотно делились с посетителями преимуществами и уникальными свойствами той или иной модели. Хирургическая чистота и операционная стерильность - нет ни пыли, ни паутины, никаких темных углов и таинственных лабиринтов. Ничего из того, что видела я ночью! Следовательно, и бесконечные книжные стеллажи, и плетеное кресло, и кофе с имбирным печеньем, которым меня угощал пан Прюги - не более чем плод моей фантазии. Метелью надуло! Так и запишем. А как же тогда чашка и старое перо? Будем считать, что их я купила на блошином рынке. Точка.

Я вышла из салона электроники, распахнула куртку и подставила лицо падающим с неба снежинкам. Старый Томас на Ратушной башне, вооруженный пикой, вращался вокруг своей оси, зорко осматривая владения. Заметив меня, на секунду задержался в ветреном кружении и помахал мне рукой.

«Пора возвращаться домой!» - подумала я. И словно вняв моим мыслям, требовательно пискнул мобильник. Звонил Игорь.

- Я соскучился.

- Я тоже.

- Ну что, встретила музу?

- Кажется да.

- Тогда приезжай скорей.

...С тех пор кофе я пью только из любимой глиняной кружки с выщербленной ручкой. А первый абзац пишу исключительно старым пером, макая его в школьные фиолетовые чернила. Друзьям я сказала, что с букинистом меня познакомила Марта Арнольдовна, в ту самую метель, когда количество выпавших за ночь осадков побило все рекорды века. Сама же периодически встречаюсь со стариком во сне. Он знает, когда я его жду, и всегда приходит в гости с пузатым медным кофейником. Иногда мы вместе гуляем по книжным лабиринтам и ночным улицам Старого Таллинна. Я так же, как и он верю, что у книг есть душа. И что настоящая бумажная книга, несмотря на тленную оболочку, бессмертна...

 

Вернуться к началу

Поделиться и обсудить: