Рассказ "Художник"

На третий день, когда косматое солнце медленно катилось за горизонт, я снова увидела Его. Опустевший Милочерский парк замер в раскаленном закате. Белесые стволы олив, испепеленные зноем и временем, морщились под неподвижными сухими кронами. Прибой лениво лизал разноцветное галечное монпансье. Кругом - ни души! Даже привычные звуки природы - щебет птиц и стрекотание цикад - слышались сейчас глухо и гулко, словно сквозь вязкую толщу воды. Замедлив шаг, я стала разглядывать расплавленное оранжевое море, украдкой наблюдая за стариком.

Тот как всегда сидел на деревянной скамеечке, отполированной творческими ерзаниями его тощего зада. Установив перед собой колченогий этюдник, художник придирчиво осматривал кисти и мастихины, перекладывал с места на место сморщенные, как стволы олив, тюбики с краской, перепачканные баночки и тусклые алхимические пузырьки. Долго отколупывал желтым от масла ногтем невидимую крошку с палитры и шарил по бездонным карманам синей фланелевой куртки. Его мятая коричневая шляпа лежала возле ног тульей вверх - верный признак того, что он собирался писать для души, а не ради денег. А значит, не будет лубочных марин с резвой волной, темными стрелами кипарисов и парусом на горизонте. Зато у кого-то может перемениться судьба. К лучшему или к худшему? Неизвестно...

Чудаковатого старика-художника, обитающего в окрестностях черногорской Ривьеры, впервые я встретила неделю назад в тоннеле, отделяющем шумную Будву от тихих Рафаиловичей. Высокий и костистый, он шел размашистым шагом с ветхим этюдником через плечо, надвинув до самых бровей широкополую шляпу и не обращая ни на кого внимания. Услышала же о нем двумя днями раньше от школьной подруги Риты - старожилки тех мест, элитного экскурсовода для состоятельных туристов. Понизив голос до тревожного пиано, Рита - материалистка до мозга костей, не верящая ни в какие мистические бредни, рассказала мне об этом странном старике, объявившемся внезапно в их краях. Не было, не было - и вдруг - р-р-раз! - и будто жил он здесь всегда. Будто сидел многие десятки, а то и сотни лет на пирсе с удочкой в руках или в баре у скалы, потягивая свой «вранец» и разглядывая клубящийся горизонт сквозь оптический прицел художника-синоптика. Будто сам он и написал давным-давно весь этот красочный мир вокруг, а теперь, развесив холсты, любовался работой с удовлетворением счастливого творца.

Старый художник с седой косицей взбудоражил размеренное течение курортной жизни. Он тут же сделался местной достопримечательностью, но вызывал столько лишних пересудов, что порой мешал Ритиной работе. Подруга была убеждена - нет ничего неприятнее для дела, чем непредсказуемость. А все, что касалось старика-художника и его картин, было от начала до конца одной сплошной непредсказуемостью. Включая его всегда внезапное появление в самых разных точках побережья, неизменно оканчивающееся очередной фантастической историей.

- Держись от него подальше! И не вздумай заказывать у него портрет! - наставляла Рита, торопливо отхлебывая кофе - он может нарисовать все, что угодно - и все сбудется. Однажды он пририсовал одной сербке на портрете черный платок, и у нее умер муж! Совершенно внезапно... тромбоэмболия... Здоровый, крепкий мужик был!

- Рит, ты что, вправду во все это веришь? - с сомнением переспросила я, силясь узнать в сидящей передо мной экзальтированной особе рассудительную одноклассницу с твердой пятеркой по физике.

- Веришь - не веришь... неважно! Лучше не рисковать, - отрезала она и укатила по делам в Тиват.

Черногория дремала на излете курортного сезона. Тихое угасание лета придавало акварельную мягкость ее палитре: прозрачная бирюза остывающего моря, мягкая зелень сосен, густой багрянец дикой лозы, пепельный камень и приглушенная терракота черепичных крыш. Во дворе, за грубой ставней золотились тяжелые грозди винограда. Перезрелые плоды граната лопались прямо на ветках, обнажая бархатное нутро с блестящими винными зернами. Усталое сентябрьское солнца сглаживало привычные очертания домов, деревьев и гор...

Жизнь в опустевшем городке текла размеренно и неспешно. Разбирали дощатые настилы, заколачивали бары, паковали и увозили зонтики и шезлонги. Катамараны, перевернутые брюхом вверх, валялись на песке как выброшенные штормом железные рыбины. Пестрые лавки перекочевали под крыши галерей. Одинокие коробейники бродили среди редких туристов, сбывая за бесценок никому не нужные сланцы и надувные круги.

В такие дни легко отдаться течению жизни, не задумываясь о том, что будешь делать через час или через день. В любой момент можно отправиться на пустынный пляж и, уютно устроившись в забытом шезлонге, наблюдать за изменчивым настроением моря или почитать книжку под убаюкивающий рокот волн, а потом взять и заснуть. И не беспокоиться о том, что книжка захлопнулась без закладки, и завтра снова надо будет искать, на какой странице продолжить чтение. Или бродить вдоль безлюдного берега ровно столько, насколько хватит сил...

В одну из таких бесцельных прогулок я стала свидетельницей любопытной истории.

Стояло прозрачное утро. Оставив за спиной высокие кроны сосен, старые оливы и олеандровые кущи, я спускалась к острову Святого Стефана. Было свежо и тихо. Вдруг тишину нарушила грубая мужская брань - крепкий в плечах лысоватый мушкарец в линялой майке что-то горячо доказывал группе молодых людей, намереваясь прибегнуть к самому вескому аргументу - паре чугунных кулаков. Был грубиян в подпитии, потен и чем-то страшно раздосадован. Его гневная тирада, сопровождаемая неверным покачиванием на шатких ногах и смачным сплевыванием в песок, распаляла его все сильнее. Подоспевший с пирса пожилой рыбак, получил лишь предупредительную отмашку, после чего растерянно отошел в сторону. Ребята оказались миролюбивыми, драться не хотели, а терпеливо втолковывали подвыпившему оппоненту что-то на английском языке. Мужик их, ясное дело, не понимал, продолжал размахивать руками и брызгать слюной. Обстановка накалялась с каждой минутой.

И тут произошло невероятное. В одно мгновение скандалист в майке как-то вдруг резко обмяк. Он посмотрел кротко и изумленно в небо, словно силясь что-то припомнить, потом внимательно оглядел свои руки, ноги, поднял оловянный взгляд на парней - будто увидел их впервые. Вздохнул глубоко и обреченно и... зашагал по песку прочь. Его пошатывающаяся фигура какое-то время маячила на фоне моря, но вот исчезла и она. Пожилой рыбак закурил папиросу и медленно двинулся вслед. Оторопевшие ребята, пожав плечами, отправились по своим делам. Разбрелись и остальные. Вскоре на месте происшествия не осталось никого. Кроме меня... и Его.

Он был здесь. Седовласый художник сидел чуть поодаль, спиной ко мне, невозмутимо уткнувшись в картину. В разгар спора его никто не заметил, хотя находился он в пяти метрах, за парапетом, отделяющим пляж от дороги. Старик тоже, казалось, не замечал ничего вокруг. Все, что его сейчас интересовало - это сюжет на холсте. Руки художника двигались скупо и точно, пальцы цепко держали дощечку с бурыми масляными кляксами и узловатую, как продолжение руки, кисть.

Я подошла ближе. Старясь быть бесшумной, заглянула через плечо в холст... и застыла, еле сдержав вздох изумления - по песчаной дороге незамысловатого пейзажа удалялась за поворот знакомая фигура в линялой синей майке. Удалялась она ровно в том направлении, куда минуту назад ушла натура. Вот только кто ушел первым?

Старик внезапно повернулся - наши взгляды пересеклись, в моей голове заискрило, словно при коротком замыкании. Глаза художника оказались разноцветными: один - черный как уголь - смотрел грозно и обличительно, другой - прозрачный голубой хрусталь - улыбался хитровато, но добродушно. Я пробормотала сбивчивые извинения и ринулась что есть мочи по дорожке обратно в парк, а оттуда - домой, без остановок и передышек, под глухие удары колотящегося сердца.

На вечер нас с Ритой пригласили на рыбный ужин. Любомир, хозяин отеля в уединенной бухте, человек важный и влиятельный, был приятелем подруги и большим любителем поудить. Управляться с отелем ему помогала шустрая сухощавая Ивана, приходящаяся ему то ли двоюродной теткой, то ли троюродной бабкой. Несмотря на почтенный возраст - а было ей далеко за шестьдесят - Ивана ходила в шортах, стриглась «под мальчика» и лихо закуривала тонкую сигарету, для здоровья используя перламутровый мундштук. Она знала много народных песен, гнала чистейшую как слеза ракию, фантастически готовила рыбу на углях и была душой отеля и любой компании. К тому же бабуля, как и многие люди ее поколения, неплохо знала русский - это и стало решающим обстоятельством, чтобы завести с ней разговор.

Дождавшись, когда компания, захмелев от вина и угощения, разбрелась по саду, я шмыгнула следом за Иваной на кухню. В полуподвальном помещении было сумрачно и прохладно, я не сразу заметила ее среди кастрюль и поварешек.

- Тебе понравилась дорада? - спросила хозяйка тихим низким голосом из-за моей спины.

Я вздрогнула от неожиданности. Ивана сидела нога на ногу, взгромоздившись на барный табурет, и метким щелчком ногтя стряхивала пепел в бронзовую львиную пасть.

- Да... спасибо. Было очень вкусно... - я замялась, не зная как приступить к главному.

Ивана прищурила от дыма глаз и снова глубоко затянулась.

- Ну, спрашивай! Ты ведь хотела что-то спросить? - она затушила сигарету и заботливо завернула мундштук в мягкий замшевый чехол.

- Ивана, ты же давно здесь живешь? - о, боже, более глупого начала не придумать!

Ивана ободряюще улыбнулась.

- Да, детка, я живу очень, очень давно!

- Ладно, скажу как есть, - я уселась на второй табурет рядом с бабулей и продолжила на одном дыхании. - Сегодня утром возле Святого Стефана я встретила старика-художника - того самого, про которого ходят байки, будто он рисует будущее. Ну, то есть, он рисует что-то на картине - и потом это происходит в жизни. Так мне сказала Рита. Это правда?

- А что ты сама видела сегодня утром? - задала встречный вопрос Ивана.

Пришлось пересказать историю про мужика в линялой майке, как он приставал к людям, а потом внезапно ушел, словно услыхал голос сверху - не случайно же он таращился в небо, и что я увидела его нарисованного, уходящего вдаль, на картине старика.

Ивана внимательно выслушала мой сбивчивый рассказ, ни разу не перебив, а только еле заметно кивая стриженой головой в такт моим причитаниям.

- Я расскажу тебе, детка, все, что знаю сама, - Ивана соскользнула с табурета вниз, и поспешно добавила - но учти, знаю я не так уж много.

Пока ее порхающие руки наливали из кувшина воду, мололи кофейные зерна, ставили на плиту турку, терли в ступе корицу и мыли крохотные глиняные чашки, она говорила.

- Его зовут Зоран. Где он родился и сколько ему лет - не скажу. Болтают, что он цыган, но я в это не верю. Он художник, истинный художник. В основном старик пишет природу, ну и... меняет погоду - предсказывает или заказывает - как тебе больше нравится. Если долго стоит жара - рисует дождь, если штормит - рисует солнце... Бывает, к нему приходят люди - просят устроить ясный день и хороший клев, или там остановить долгий снегопад. Но он не делает это на заказ, а только когда захочет сам... Все остальное - выдумки!.. Что еще сказать? Я знала его жену - Стефану. На старости лет вместе они мотались по всей Адриатике. Вырастили троих сыновей - и давай ездить в фургоне. Даже дом свой, кажется, продали. Им обоим это ужасно нравилось... - Ивана на минуту умолкла, разливая по чашечкам-наперсткам кофе. - А когда Зоран похоронил Стефану - четыре года назад это случилось - тогда и вернулся сюда. Где он живет теперь - никто не знает. Никому еще не удавалось выследить его дом, - стоит только пойти за ним следом, как он будто сквозь землю проваливается... Вот так-то, - бабуля снова покачала головой и звякнула пустой чашкой по блюдцу.

- Ивана, а как же тогда сегодняшняя история? Там ведь точно был нарисован тот мужик в майке - я сама видела! И потом он ушел, ушел туда, куда нарисовал художник!

- Ну, ушел и ушел, - равнодушно пожала плечами Ивана, - откуда тебе знать, может, Зоран потом его нарисовал? - и хозяйка демонстративно убрала у меня из-под носа недопитую чашку, давая понять, что разговор окончен.

На следующий день я решила взять инициативу в свои руки. План был таков: выйти из дому пораньше и ходить вдоль берега до тех пор, пока не встречу художника. Потом спрятаться в укромном месте и наблюдать за его работой издалека. Расположиться так, чтобы проследить весь процесс создания картины от начала до конца. Для этой цели можно приспособить объектив моего фотоаппарата с восьмикратным увеличением. По-хорошему нужен бинокль, но где его взять? Зато фотокамера в руках - железное алиби на случай внезапного разоблачения - мол, хожу тут, любуюсь окрестностями, снимаю для души.

Несмотря на хмурое утро, я нацепила черные очки и отправилась вдоль моря в парк.

Справа от меня мрачно темнел силуэт необитаемого острова Святого Николы - обломок скалы, покрытый черным лесом. Ночью поднялся крепкий ветер. Он мешал спать, завывая дурным голосом сквозь щели неплотно прикрытых ставен. Теперь мне казалось, что живет он на этом самом острове, одинокий и неприкаянный. А когда становится совсем тоскливо, то начинает буянить, взлохмачивая волны, высвистывая пронзительные ночные ноты и срывая злость на случайных прохожих, как давешний мушкарец в линялой майке.

Пройдя сквозь безлюдный тоннель, я оказалась по ту сторону века - среди заброшенных санаториев и обветшалых турбаз. В некоторых из них еще теплилась жизнь, другие - представляли собой руины времен развитого социализма. Присутствовала даже коренастая девушка на тумбе с тугим снопом гипсовых колосьев. Старый кемпинг жил своей маленькой, непритязательной жизнью. В обшарпанных, вросших в косогор трейлерах, среди пустых ящиков и мусора обитали люди. Но чем ниже к морю, тем нарядней становился вид. Даже сокрушенный штормом кусок набережной с вывороченным парапетом и жилами арматур выглядел оригинальной архитектурной находкой. Когда же дело доходило до обеда, два простеньких кафе, испускающие волнительные запахи чорбы, не пустовали даже сейчас, по осени.

Непогода разогнала и без того редких купальщиков с пляжа. Лишь знакомая пара - мать с сыном - прятались от ветра среди камней. Мальчик был болен - что-то нервное - постоянно плакал и плохо спал. Врачи посоветовали слушать шум прибоя. И мать терпеливо носила его, трехлетнего, на руках, прижимая как младенца к груди, нежно нашептывая что-то на ушко. Женщина мужественно претерпевала пытку хождения по жестким камням до воды и обратно, чтобы смочить лоб сына. Ночевали они в трейлере наверху, а весь день проводили здесь, на каменистом пляже среди старых лежаков, слушая шум прибоя. Сколько раз ни проходила я мимо - никогда не видела малыша спокойным или спящим. Но мать все продолжала и продолжала его баюкать. Ее бессменная стоическая вахта длилась сутками напролет. Не знаю, откуда брались у нее силы? - речь даже не о физической выносливости - невероятный запас прочности духа, ее вера - вот что поражало больше всего...

И сейчас, закутав сына в мохнатый плед, она загадочно улыбалась и что-то тихо напевала. А мальчик тоненько подвывал, повернув к ней изможденное бледное личико.

Я села за столик кафе и заказала мятный чай. Не успела отпить и глотка, как увидела знакомую узловатую фигуру. Старый художник шел стремительно, согнувшись под тяжестью своей неизменной ноши - косоногий этюдник и скамейка. Порывы ветра трепали выбившиеся из-под шляпы седые пряди, полы просторной синей куртки взлетали как крылья ночной птицы.

Водрузив на нос шпионские очки, я поспешила за ним следом, сохраняя дистанцию. Старик торопился к тоннелю, но потом, оглянувшись, замешкался и стал нарезать эллипсы на краю пляжа. Я спряталась за выступ скалы. Выискав, наконец, подходящее место, художник растопырил гнутые ноги походного мольберта, укрепил их для верности камнями, вдавил скамейку в гальку и сел. Сложив руки на коленях, неподвижно уставился в морскую даль.

Я огляделась. Пора и мне искать наблюдательный пункт - неизвестно, сколько продлится его творческая медитация. Кругом бугрились розовые камни, обдуваемые свистящими потоками ветра. Ни деревца, ни кустика, за которыми можно было бы укрыться. Ладно, потерплю, лишь бы дождь не пошел - на горизонте тревожно шевелились сизые тучи. Я достала фотоаппарат, прищурилась в видоискатель, навела резкость. Старик по-прежнему сидел как каменный истукан, слившись с окружающими его окаменелостями и, похоже, в ближайшее время не собирался ничего делать. Оставалось только ждать...

Прошло полчаса. Потом еще час. Два... Ноги затекли, спина онемела. Ветер свирепел и трубил на все лады. Давал о себе знать и голод - дразнящий аромат чорбы, проникал в самые отдаленные уголки бухты. Время от времени я с надеждой приникала к видоискателю, но ничего не менялось в облике старика, он по-прежнему сидел прямо, вперив взор в тонкую линию горизонта. Ветер не стихал, море не умолкало. Мать продолжала баюкать на руках хныкающего сына. Я - сидеть в своем ненадежном укрытии, кляня почем свет свою бредовую затею...

Сколько оборотов успела сделать часовая стрелка - точно не знаю, но заглянув сквозь зум в очередной раз, я обнаружила старика энергично растирающим краски. Холст был уже загрунтован и молочно поблескивал, готовый принять на себя творческий удар. На тряпице у ног художника лежали рядком разнокалиберные кисти и шпатели. Я оживилась и уселась поудобнее, готовясь не пропустить ни единого мгновения.

Размашисто и неукротимо художник принялся накладывать краски - слой за слоем, мазок за мазком. Сначала казалось, что беспорядочные цветовые пятна на холсте лишь отражение его внутреннего мира - сумбурного и хаотичного. Капризно изогнутые линии, яркие вспышки цвета, точные нервные штрихи расползались по полотну, складываясь в смутные силуэты и неясные очертания. На глазах силуэты и очертания собирались в узнаваемые образы. И вот... розовый берег и женщина на камне с ребенком на руках. Тонкое лицо мальчика наполняется румянцем и спокойствием, лобик разглаживается, глазки закрываются... Прозрачные кисти рук покорно свисают вдоль тела. И он засыпает... «Сон среди бушующих волн», «Забытье в ветреный полдень», «Сновиденье матери» - так могла бы назваться рождающаяся на моих глазах картина... Старик писал скоро и вдохновенно. Через его жилистые руки проникала неведомая энергия, впитанная от неба, ветра и волн. Она пульсировала в чутких пальцах, звенела на кончике кисти и выливалась на холст легко и радостно, как долгожданный летний ливень.

Я заворожено наблюдала за работой художника, и не сразу сообразила взглянуть в другую сторону. Переведя объектив на противоположную часть пляжа, я увидела привычную картину - мать качала сына. Бледный мальчик горестно всхлипывал, но со временем его всхлипы становились все тише и реже. Вот он выгнулся упрямо, вздрогнул телом и обмяк. Женщина остановилась как вкопанная. «Умер!» - пронеслось в голове. Но нет. Мать тихо поправила спутавшуюся прядь на виске сына, прижалась к его щеке и впервые за много дней счастливо вздохнула. Ее мальчик спал крепким спокойным сном...

Что же художник? Пока я, не веря собственным глазам, рассматривала плоды его труда, он успел собрать пожитки. Выскочив из укрытия, я что-то крикнула ему, но ветер и рокот волн заглушили мой голос, онемевшие от долгого сидения ноги подкосились, и я рухнула на камни. Старик легко вскинул на плечо этюдник и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

- Ну что, выследила своего старца? - спросила Рита за ужином.

- Знаешь, он и вправду волшебник, - я посмотрела ей прямо в глаза, - только добрый.

На лице подруги отразилось беспокойство.

- Ну-ну, и прилетел он, надо думать, в голубом вертолете.

- Я своими глазами видела, - не замечая сарказма, продолжала я. - Помнишь ту женщину с больным ребенком? Сегодня ее сын впервые заснул на пляже, представляешь? После того, как старик нарисовал это.

- Что нарисовал? - не поняла Рита.

- Спящего мальчика. Я следила за ним через фотоаппарат.

Рита с жалостью посмотрела на меня:

- А ты случайно не заснула там, на пляже сама?

Я только махнула рукой. Что толку было с ней спорить?

До отъезда оставалось три дня. И единственное, что мне хотелось - это снова найти старика и поговорить с ним.

Все последующие дни и вечера целиком были посвящены неустанным но, увы, бесплодным поискам художника. Тщетно бороздила я Милочерский парк и прочесывала окрестные пляжи, как часовой вышагивала по знакомой до каждого камня дороге к острову Святого Стефана. Напрасно бродила по Старой Будве и заглядывала в лица художников, рассеянных по ее гулким подворотням и серпантинным улочкам. Старик как в воду канул.

Как-то, совсем разуверившись разгадать тайну, я возвращалась вечером домой. Было уже поздно. Славянский пляж, пустой и бесприютный, светлел вдалеке, смыкаясь с невидимой кромкой воды. Ветер яростно обдирал обрывки плаката, приглашающего на морскую экскурсию в Бока-Которскую бухту. Объявление было давно просроченным.

Будто из-под земли, передо мной вырос художник. Он шел навстречу медленно, уставший и съежившийся от ветра, изменяя привычке вечно спешить и убегать. Я поняла, что это мой последний шанс. Мне было все равно - знает ли старик русский, поймет ли меня, как отреагирует на мое любопытство и что скажет в ответ. Я больше не боялась ни его разноцветных глаз, ни фатального дарования, ни противоречивой молвы, окружающей странного бродягу. Совсем ничего...

- Здравствуйте, пан Зоран! - заговорила я, поравнявшись с художником.

Старик удивленно вскинул лохматые брови, смерил меня насмешливо-угрожающим черно-голубым взглядом, но все ж ответил:

- Добро вече!

- Вы меня извините, - окрыленная первым успехом затараторила я, - не могли бы Вы уделить мне несколько минут? Я бы хотела спросить...

- Можно, - перебил художник, извлекая из памяти запылившийся запас русских слов.

Оглядевшись по сторонам, я увидела неподалеку пустынную террасу - стулья перевернуты, столы сдвинуты к стене - бар не подавал ни малейших признаков жизни - не сезон. Старик, поймав мой взгляд, ободряюще кивнул, и мы зашли вовнутрь. Из глубины подсобки выскочил парень, ловко перевернул два стула, смахнул со столешницы невидимую пыль. Через минуту перед нами стояли две чашки мятного чая.

- Пан Зоран, Вас все считают художником-ясновидцем. Вы меняете погоду, предсказываете судьбы, управляете событиями...

- Ну-ну, - прервал меня старик, - кто-то, может, так и считает - пусть считает! Только все это пустое - выдумки.

- ???

- Я просто очень старый человек, много пожил на этом свете и вижу вещи, которые другим незаметны, - продолжил художник в ответ на мой красноречивый немой вопрос. - Годами я наблюдал природу и знаю некоторые ее хитрости. Говорят, я меняю погоду - нет, я всего лишь ее угадываю.

- Но я сама видела, как Вы утихомирили пьяницу возле Святого Стефана, - я густо покраснела, вспомнив свой испуг.

- А-а-а, Здравко... - старик сокрушенно покачал головой, - да, знаю... Он часто там шумит. Заблудился совсем парень... но ничего, он не опасный - пошумит-пошумит - да и уходит к себе восвояси.

- Что - каждый раз одной и той же дорогой уходит?

- Да, каждый раз.

- Ладно. А как же тогда ребенок? - я готова была расплакаться от разочарования - вся таинственность, все загадки рассыпались прямо на моих глазах.

- Какой ребенок? - притворился художник.

- Больной мальчик с турбазы. Ведь это Вы его успокоили три дня назад на пляже?

- Да что ты, что ты! - замахал руками старик, - это мать его успокоила. Она очень старалась. И очень желала этого.

- Пан Зоран, я следила за Вами. И я видела, что сначала появилась картина, а уж потом он заснул на самом деле, - в ход был пущен главный аргумент.

Художник на минуту задумался.

- Тут нет никакого волшебства. Если тебе хочется считать это чудом - твое право! Но знай, что чудо та женщина сотворила сама - своей любовью к сыну, терпением, верой... Я же всего лишь твердо знал, что так оно и произойдет. Раньше или позже, но произойдет... Да, я нарисовал спящего мальчика. Но только потому, что это было неизбежно! Просто так совпало.

«Ну что, разобралась? Так тебе и надо!» - ругала я себя про себя - «Господи, как можно быть такой наивной? Ведь не девочка уже, а все веришь в сказки...»

- А где Вы живете? - спросила я в слабой надежде хоть тут услышать заминку, разглядеть тень оберегаемого стариком секрета.

- Да здесь недалеко, в Бечичи, - бесхитростно ответил художник, - мой дом - на самом краю улицы, возле часовни. Там еще флюгер корабликом.

Все. Загадок больше не осталось. Лишь детская горечь прощания с развенчанной сказкой, холодная ухмылка торжествующего разума, опустошенность невольного разоблачения... Что ж, ответы на все интересующие меня вопросы я получила. Завтра с чистой совестью можно возвращаться домой и приступать к взрослым занятиям, а не гоняться за таинственными стариками-волшебниками.

Мой горестный вид растрогал старого художника. Решив утешить меня, он предложил написать маленький морской этюд. Усадил на скамейку, попросил парня из бара зажечь свечи, потом долго вертел мое лицо так и этак, добиваясь нужного освещения.

- Это будет недолго, я рисую быстро, - и принялся колдовать. Прошу прощения, писать - просто писать...

Через час я приняла из рук художника холстину в две ладони с миниатюрным портретом на фоне залива. Лицо было грустным, как и в жизни. Никакого превращения. Провела глазами наискосок по влажной еще картине, где помимо меня помещались перевернутые стулья, кружевная решетка террасы, блики свечей, затухающая солнечная дорожка и... ну, конечно! - одинокий парусник с алеющими в закатном зареве парусами.

Я автоматически обернулась в сторону моря - никаких парусов в обозримой акватории залива не наблюдалось. Увы, ждать Грея мне было некогда...

На другой день я улетела в Москву.

...Вздрагивая в турбулентных потоках осени, приземляясь серебряной птицей на мокрую гладь бетона, бессонно качаясь в люльке ночного поезда, я никак не могла выбросить из головы бесславно развенчанную свою тайну. Разноцветные глаза старика-художника стояли перед моим затуманенным взором - не то насмехаясь, не то укоряя. Его наивная картинка с парусами лежала на дне чемодана...
...Пора быть взрослей. Осмотрительней. Трезво смотреть на мир. Не тратить душевные силы на выискивание чудес в окружающей нас совсем не сказочной реальности. Не отсылать писем с детскими мечтами и неуклюжими просьбами в неизвестные дали. Не ждать по полгода ответа. А лучше сосредоточиться на чем-то земном, простом и понятном...

Дома меня ждал конверт. Оклеенный пестрыми марками с видами морских обитателей, он резал глаз несообразностью между казенно отпечатанным адресом и яркими гашеными заплатками, достойными коллекции филателиста. Торопливо разорвав оболочку, я извлекла из гладкого нутра официальный бланк. Развернула празднично хрустящий лист - в нем черным по белому: «Уважаемая... Принято решение о включении Вас в состав международной экспедиции на парусном судне «Алые паруса». Для обсуждения формальностей просим явиться по адресу... не позднее такого-то числа такого-то месяца».

...Через полгода, когда наш парусник проплывал мимо знакомых до боли мест - остров Святого Стефана, Милочерский парк, Будва - я напряженно до рези в глазах всматривалась в береговую линию через мощный капитанский бинокль. Пыталась отыскать знакомую костлявую фигуру с мольбертом или хотя бы его мятую шляпу тульей вверх... Но так никого и не увидела. Ночная стоянка намечалась в Дубровнике, маршрут был расписан по минутам, и я не решилась обратиться к кэпу по пустячному своему делу. Может быть зря?..

 

Вернуться к началу

Поделиться и обсудить: