Рассказ "Холсты"

На третий день, когда косматое солнце медленно катилось за горизонт, Вика снова увидела Его. Парк опустел. Белесые стволы олив, испепеленные зноем и временем, морщились под неподвижными кронами. Прибой лениво лизал разноцветное галечное монпансье. Кругом ни души. Даже привычные звуки – щебет птиц, стрекотание цикад – слышались теперь глухо, словно сквозь вязкую толщу воды. Замедлив шаг, женщина стала разглядывать расплавленное оранжевое море, украдкой наблюдая за стариком.

Тот как всегда сидел на деревянной скамеечке, отполированной творческими ерзаниями его тощего зада. Установив перед собой колченогий этюдник, художник придирчиво осматривал кисти и мастихины, перекладывал с места на место сморщенные, как стволы олив, тюбики с краской, перепачканные баночки и тусклые алхимические пузырьки. Долго отколупывал желтым от масла ногтем невидимую крошку с палитры и шарил по бездонным карманам синей фланелевой куртки. Его мятая коричневая шляпа лежала возле ног тульей вверх – верный знак того, что он собирался писать для души, а не ради денег. А значит, не будет лубочных марин с резвой волной, темными пиками кипарисов и приторными закатами. Зато у кого-то может перемениться судьба. К лучшему или к худшему? Никто не знает...

Чудаковатого старика-художника, обитающего в окрестностях черногорской Ривьеры, Вика впервые встретила неделю назад в тоннеле, отделяющем шумную Будву от Рафаиловичей. Высокий и костлявый, он шел размашистым шагом с ветхим этюдником на плече, надвинув до самых бровей широкополую шляпу. Услышала же о нем двумя днями раньше от школьной подруги Риты – местного экскурсовода для состоятельных туристов. Понизив голос, Рита поведала ей об этом странном старике, объявившемся внезапно в тех краях. Не было, не было – и вдруг – р-р-раз! – и будто жил он здесь всегда. Будто сидел многие десятки, а то и сотни лет на пирсе с удочкой в руках или в баре у скалы, потягивая свой вранац[1] и разглядывая горизонт сквозь оптический прицел художника-снайпера. Будто сам он и написал давным-давно весь этот красочный мир вокруг, а теперь, развесив холсты, любовался работой с удовлетворением счастливого творца.

Старый художник с седой косицей взбудоражил размеренное течение курортной жизни. Он сделался местной достопримечательностью, но вызывал столько лишних пересудов, что порой мешал Ритиной работе. Подруга была убеждена – нет ничего неприятнее для дела, чем непредсказуемость. А все, что касалось старика-художника и его картин, было от начала до конца одной сплошной непредсказуемостью. Включая его всегда внезапное появление в самых разных точках побережья, неизменно завершавшееся очередной фантастической историей.

– Держись от него подальше! И не вздумай заказывать у него портрет! – наставляла Рита подругу, торопливо отхлебывая кофе – он может нарисовать все, что угодно – и все сбудется. Однажды он пририсовал одной сербке на портрете черный платок, и у нее умер муж! Внезапно... тромбоэмболия... Здоровый, крепкий мужик был!

– Рит, ты что, вправду в это веришь? – переспросила Вика, силясь узнать в сидящей перед ней экзальтированной особе рассудительную одноклассницу с твердой пятеркой по научному атеизму.

– Веришь – не веришь... неважно! Лучше не рисковать, – отрезала та и укатила по делам в Тиват.

Черногория дремала на излете курортного сезона. Тихое угасание лета придавало акварельную мягкость ее палитре: прозрачная бирюза остывающего моря, мягкая зелень сосен, густой багрянец дикой лозы, пепельный камень и приглушенная терракота черепичных крыш. Во дворе, за грубой ставней золотились тяжелые грозди винограда. Перезрелые плоды граната лопались прямо на ветках, обнажая бархатное нутро с блестящими винными зернами. Усталое сентябрьское солнца сглаживало привычные очертания домов, деревьев и гор...

Жизнь в опустевшем городке текла размеренно и неспешно. Разбирали дощатые настилы, заколачивали бары, паковали и увозили зонтики и шезлонги. Катамараны, перевернутые брюхом вверх, валялись на песке как выброшенные штормом железные рыбины. Одинокие коробейники бродили среди редких туристов, сбывая за бесценок никому не нужные сланцы и надувные круги.

В такие дни легко отдаться течению жизни, не задумываясь о том, что будешь делать через час или через день. В любой момент можно отправиться на пустынный пляж и, уютно устроившись в забытом шезлонге, наблюдать за изменчивым настроением моря или почитать книжку под убаюкивающий рокот волн, а потом взять и заснуть. И не беспокоиться о том, что книжка захлопнулась без закладки, и завтра снова надо будет искать, на какой странице остановилась. Или бродить вдоль безлюдного берега ровно столько, на сколько хватит сил...

В одну из таких бесцельных прогулок Вика стала свидетельницей любопытной истории.

Стояло прозрачное, тихое утро. Она спускалась по каменистой дорожке к острову Святого Стефана. Благодатную тишину нарушила грубая мужская брань – крепкий в плечах лысоватый мушкарец[2] в линялой майке что-то горячо доказывал группе молодых туристов, намереваясь прибегнуть к самому вескому аргументу – паре чугунных кулаков. Был грубиян в подпитии, потен и чем-то страшно раздосадован. Его тирада сопровождалась неверным покачиванием на шатких ногах. Собрались зеваки. Парни драться не желали, и терпеливо втолковывали что-то оппоненту на английском. Мушкарец их не понимал и продолжал размахивать кулаками.

Но тут произошло непонятное. В одно мгновение скандалист вдруг резко обмяк. Он посмотрел кротко и изумленно в небо, словно силясь что-то припомнить, потом внимательно оглядел свои руки, поднял оловянный взгляд на парней – будто увидел их впервые. Вздохнул глубоко и обреченно и... зашагал по песку прочь. Его несуразная фигура какое-то время маячила на фоне моря, пока не исчезла вовсе. Парни, пожав плечами, отправились по своим делам. Разбрелись и остальные. Вскоре на месте происшествия не осталось никого. Кроме Вики... и художника.

Он сидел чуть поодаль, уткнувшись в свою картину. В разгар спора его никто не заметил, хотя находился он в пяти метрах, за парапетом пляжа. Старик тоже, казалось, не замечал никого и ничего вокруг. Все, что его сейчас интересовало – это сюжет на холсте. Руки художника двигались скупо и точно, пальцы цепко держали дощечку с бурыми масляными кляксами и узловатую, как продолжение руки, кисть.

Вика подкралась ближе, заглянула в холст и застыла – по песчаной дороге незамысловатого пейзажа удалялась за поворот знакомая фигура в линялой синей майке. Удалялась она ровно в том направлении, куда минуту назад ушла натура. Вот только кто ушел первым?

Художник резко обернулся – взгляды их пересеклись, в Викиной голове заискрило, словно при коротком замыкании. Глаза старика были разными: один – черный как уголь – смотрел грозно и обличительно, другой – прозрачный голубой хрусталь – улыбался хитровато, но добродушно. Женщина что-то пробормотала и ринулась что есть мочи по дорожке обратно в парк, а оттуда – домой, без остановок и передышек, под глухие удары колотящего сердца.

Вечером их с Ритой пригласили на рыбный ужин. Любомир, хозяин отеля в уединенной бухте, человек важный и влиятельный, был хорошим Ритиным приятелем и большим любителем поудить. Управляться с отелем ему помогала шустрая сухощавая Ивана, приходящаяся ему то ли двоюродной теткой, то ли троюродной бабкой. Несмотря на почтенный возраст – а было ей далеко за шестьдесят – Ивана ходила в шортах, стриглась «под мальчика» и лихо закуривала тонкую сигарету, для здоровья используя перламутровый мундштук. Она знала много народных песен, гнала чистейшую как слеза ракию[3], фантастически готовила рыбу на углях и была душой отеля и любой компании. К тому же бабуля, как и многие люди ее поколения, неплохо знала русский – это и стало решающим обстоятельством разговора.

Дождавшись, когда захмелевшая компания разбрелась по саду, Вика шмыгнула вслед за Иваной на кухню, но сразу потеряла ее из виду. В полуподвальном помещении было сумрачно и прохладно.

– Тебе понравилась дорада? – раздался из-за спины голос хозяйки.

Вика вздрогнула от неожиданности. Ивана сидела нога на ногу, взгромоздившись на барный табурет, и метким щелчком ногтя стряхивала пепел в бронзовую львиную пасть.

– Да... спасибо. Очень вкусно... – замялась Вика, не зная как приступить к главному.

Ивана прищурила от дыма глаз и снова глубоко затянулась.

– Ну, спрашивай, давай! Ты ведь хотела что-то спросить? – она затушила сигарету и заботливо завернула мундштук в мягкий замшевый чехол.

– Ивана, ты ведь давно здесь живешь? (о, Боже, более глупого начала не придумать!)

– Да, детка, я живу очень, очень давно!

– Ладно, спрошу прямо, – Вика присела рядом. – Сегодня утром возле Святого Стефана я встретила старика-художника – того самого, про которого ходят байки, будто он рисует будущее. Ну, то есть, он рисует что-то на картине – а потом это происходит в жизни. Так мне сказала Рита. Это правда?

– А сама-то ты что видела? – задала встречный вопрос Ивана.

Пришлось пересказать историю про мужика в линялой майке, как он приставал к людям, а потом внезапно ушел, словно услыхал голос сверху – не случайно же он таращился в небо. И что она видела его нарисованного, бредущего вдаль на картине старика.

Ивана внимательно выслушала сбивчивый рассказ Вики, ни разу не перебив, а только еле заметно кивая стриженой головой в такт ее словам.

– Я расскажу тебе все, что знаю сама, – Ивана соскользнула с табурета вниз, и поспешно добавила – но учти, знаю я не так уж много.

Пока ее порхающие руки наливали из кувшина воду, мололи кофейные зерна, толкли в ступе корицу и мыли крохотные глиняные чашки, она говорила.

– Его зовут Зоран. Где он родился и сколько ему лет – не скажу. Болтают, что он цыган, но я в это не верю. Он художник, истинный художник. Чаще всего Зоран пишет природу, ну и... меняет погоду – предсказывает или заказывает – как тебе больше нравится. Если долго стоит жара – рисует дождь, если штормит – рисует солнце... Бывает, к нему приходят люди – просят устроить ясный день и хороший клев, или там остановить затянувшийся снегопад. Но он не делает это на заказ, а только когда хочет сам... Все остальное – выдумки!.. Что еще сказать? Я знала его жену – Стефану. На старости лет они вдвоем мотались по всей Адриатике. Вырастили троих сыновей – и давай путешествовать в фургоне. Даже дом свой, кажется, продали. Им обоим это ужасно нравилось... – Ивана на минуту умолкла, разливая по чашкам кофе. – А когда Зоран похоронил Стефану – четыре года назад это случилось – тогда и вернулся сюда. Где он живет теперь – никто не знает. Никому еще не удавалось выследить его дом, – стоит только пойти за ним следом, как он будто сквозь землю проваливается... Вот так-то, – бабуля снова покачала головой и звякнула пустой чашкой по блюдцу.

– А как же сегодняшняя история? На холсте ведь точно был нарисован тот мужик в майке – я сама видела! И потом он ушел туда, куда нарисовал художник!

– Ну, ушел и ушел, – равнодушно пожала плечами Ивана, – откуда тебе знать, может, Зоран потом его нарисовал? – хозяйка убрала недопитую чашку, давая понять, что разговор окончен.

На следующий день Вика решила взять инициативу в свои руки. План был таков: выйти из дому пораньше и ходить вдоль берега до тех пор, пока не встретит художника. Потом спрятаться в укромном месте и наблюдать за его работой издали. Расположиться так, чтобы проследить весь процесс создания картины от начала до конца. Для этой цели можно приспособить объектив фотоаппарата с восьмикратным увеличением. По-хорошему нужен бинокль, но где его взять? Зато фотокамера в руках – железное алиби на случай внезапного разоблачения – мол, хожу тут, любуюсь окрестностями, снимаю для души.

Наутро Вика нацепила черные очки, взяла камеру и отправилась вдоль моря в парк.

Справа от нее темнел силуэт необитаемого острова Святого Николы – обломок скалы, покрытый черным лесом. Ночью дул крепкий ветер. Он мешал спать, завывая дурным голосом сквозь щели неплотно прикрытых ставен. Теперь Вике казалось, что живет он на этом самом острове, одинокий и неприкаянный. А когда становится совсем тоскливо, начинает буянить, взлохмачивая волны, высвистывая пронзительные ноты и срывая злость на случайных прохожих, как давешний мушкарец в линялой майке.

Пройдя сквозь безлюдный тоннель, Вика оказалась по ту сторону века – среди заброшенных санаториев и обветшалых турбаз эпохи развитого социализма. У ворот на постаменте скучала коренастая девушка с тугим снопом гипсовых колосьев. Выросший на руинах кемпинг, жил своей маленькой, непритязательной жизнью. В обшарпанных трейлерах, среди пустых ящиков и строительного мусора обитали люди. Но чем ниже к морю, тем оживленнее была курортная зона, тем наряднее домики, чище дорожки. Даже вывороченный штормом кусок набережной с жилами арматур выглядел оригинальным архитектурным решением. Когда же дело доходило до обеда, два простеньких кафе, испускающие волнительные запахи чорбы[4], не пустовали даже в межсезонье, уравнивая верхних и нижних курортников.

Непогода разогнала и без того редких купальщиков с пляжа. Лишь знакомая Вике пара – мать с сыном – прятались от ветра среди камней. Мальчик был болен – что-то нервное – постоянно хныкал и плохо спал. Врачи посоветовали слушать шум прибоя. И мать терпеливо носила его, трехлетнего, на руках, прижимая как младенца к груди, нежно нашептывая что-то на ушко. Женщина мужественно претерпевала ежедневную пытку хождения по жестким камням до воды и обратно, чтобы смочить лоб сына. Ночевали они в трейлере наверху, а весь день проводили здесь, на каменистом пляже среди рассохшихся лежаков, слушая шум прибоя. Сколько раз ни проходила Вика мимо – никогда не видела малыша спокойным или спящим. Но мать все продолжала и продолжала его баюкать. Ее бессменная стоическая вахта длилась сутками напролет. Вот и сейчас, закутав сына в мохнатый плед, она улыбалась чему-то и тихо напевала. А мальчик тоненько подвывал, повернув к ней изможденное бледное личико.

Вика села за столик кафе и заказала мятный чай. Но не успела отпить и глотка, как заметила знакомую узловатую фигуру. Старый художник шел стремительно, согнувшись под тяжестью своей неизменной ноши – косоногий этюдник и скамейка. Порывы ветра трепали выбившиеся из-под шляпы седые пряди, полы просторной синей куртки взлетали как крылья ночной птицы.

Водрузив на нос шпионские очки, женщина поспешила следом. Старик торопился к тоннелю, но, увидев мать с сыном, остановился на краю пляжа. Поискав глазами подходящее место, он растопырил гнутые ноги мольберта, укрепил их для верности камнями, вдавил скамейку в гальку и сел. Сложив руки на коленях, неподвижно уставился в морскую даль.

Вика огляделась в поисках наблюдательного пункта. Ее окружали лишь розовые камни в свистящих потоках ветра. Ни деревца, ни кустика, за которыми можно было бы укрыться. На горизонте тревожно клубились тучи. Она достала фотоаппарат, прищурилась в окошко видоискателя, навела резкость. Старик был неподвижен, слившись с окружающими его камнями и, похоже, в ближайшее время не собирался ничего делать. Оставалось только ждать...

Прошло полчаса. Потом еще час. Или два... Викины ноги затекли, спина онемела. Ветер свирепел и трубил на все лады. Давал о себе знать и голод – аромат чорбы, проникал в самые отдаленные уголки бухты. Время от времени женщина с надеждой приникала к видоискателю, но ничего не менялось в облике старика, он по-прежнему сидел прямо, вперив взор в тонкую линию горизонта. Ветер крепчал, море волновалось. Мать продолжала баюкать на руках хныкающего сына. Вика – сидеть в своем ненадежном укрытии...

Неизвестно, сколько оборотов успела сделать стрелка, прежде чем наблюдательница нашла старика энергично растирающим краски. Холст был уже загрунтован и молочно поблескивал на солнце. На тряпице у ног художника были разложены разнокалиберные кисти и шпатели. Вика оживилась и села поудобнее, готовая не пропустить ни мгновения.

Размашисто и неукротимо художник принялся накладывать краски – слой за слоем, мазок за мазком. Сначала казалось, что беспорядочные цветовые пятна на холсте лишь отражение его внутреннего мира – сумбурного и хаотичного. Причудливо изогнутые линии, яркие вспышки цвета, точные нервные штрихи расползались по полотну, складываясь в неясные силуэты и смутные очертания. На глазах силуэты и очертания собирались в узнаваемые образы. И вот... розовый берег и женщина на камне с ребенком на руках. Тонкое лицо мальчика под кистью живописца наполнилось румянцем и спокойствием, лобик разгладился, глазки закрылись... Тонкие ручки покорно повисли вдоль тела. Малыш заснул... Старик дописывал картину скоро и вдохновенно. Через его жилистые руки истекала неведомая энергия, впитанная от неба, ветра и волн. Она пульсировала в чутких пальцах, звенела на кончике кисти и выливалась на холст легко и радостно.

Вика, завороженно наблюдавшая за работой художника, не сразу сообразила взглянуть в другую сторону пляжа. Переведя объектив, она обнаружила привычную картину – мать баюкала сына, мальчик горестно всхлипывал. Но постепенно всхлипы малыша становились все тише и реже. Вот он выгнулся, вздрогнул всем телом и обмяк. Женщина замерла. «Умер!» – мелькнуло в Викиной голове. Но нет. Мать нежно поправила прядь на виске сына, прижала его к груди и впервые за много дней облегченно вздохнула. Ее мальчик спал крепким спокойным сном...

Что же художник? Пока Вика с изумлением созерцала результат его работы, он успел собрать пожитки. Выскочив из укрытия, женщина окликнула старика, но ветер и рокот волн заглушили ее голос. Онемевшие от долгого сидения ноги подкосились, и она упала на камни. Старик тем временем легко вскинул на плечо этюдник и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

– Ну что, выследила своего предсказателя? – спросила Рита за ужином.

– Знаешь, он и вправду волшебник, – зачарованно прошептала Вика, – добрый волшебник.

– Ага. И прилетел он, надо думать, в голубом вертолете.

– Я своими глазами видела, – Вика не замечала сарказма подруги. – Помнишь ту женщину с больным ребенком? Сегодня ее сын впервые заснул на пляже, представляешь? После того, как старик нарисовал это.

– Что нарисовал? – не поняла Рита.

– Спящего мальчика. Я следила за ним через объектив.

Рита с беспокойством посмотрела на подругу:

– А ты случайно сама не заснула там, на пляже?

Вика махнула рукой. Что толку было спорить? До отъезда оставалось три дня. И единственное, что ей хотелось – это снова найти старика и поговорить с ним.

Все последующие дни и вечера целиком были посвящены неустанным но, увы, бесплодным поискам художника. Тщетно бороздила женщина Милочерский парк и прочесывала окрестные пляжи, как часовой вышагивала по знакомой до каждого камня дороге к острову Святого Стефана. Напрасно бродила по Будве и заглядывала в лица художников, рассеянных по ее гулким подворотням. Старик как в воду канул.

Как-то раз, совсем отчаявшись, Вика возвращалась домой. Было поздно. Славянский пляж, пустой и бесприютный, светлел вдалеке, смыкаясь с невидимой кромкой воды. Ветер яростно трепал кроны сосен. У поворота к тоннелю она столкнулась с тем, кого так долго искала. Художник медленно брел ей навстречу, усталый и замерзший, изменив привычке вечно торопиться и убегать. Вика поняла, что это ее последний шанс. Ей стало все равно – знает ли старик русский, поймет ли ее, как отреагирует на чужое любопытство и что скажет в ответ. Она больше не страшилась ни его разноцветных глаз, ни фатального дарования, ни противоречивой молвы, окружающей странного бродягу. Совсем ничего...

– Здравствуйте, пан Зоран! – произнесла женщина, поравнявшись с стариком.

Тот удивленно вскинул лохматые брови:

– Добро вече!

– Вы меня извините, – окрыленная первым успехом зачастила она, – не могли бы вы уделить мне несколько минут? Я только хотела спросить...

– Можно, – перебил ее художник, извлекая из памяти запылившийся запас русских слов.

Оглянувшись по сторонам, Вика заметила неподалеку бар, но терраса его была пуста – стулья перевернуты, столы сдвинуты – сезон закрыт. Старик одобрительно кивнул и первым шагнул внутрь. Из глубин подсобки выскочил юркий парень с серьгой, опрокинул два стула, смахнул со стола невидимую пыль и поставил перед нами две чашки мятного чая.

– Пан Зоран, вас все считают художником-ясновидцем. Вы меняете погоду, предсказываете судьбы, управляете событиями...

– Ну-ну, – прервал старик, – кто-то, может, так и считает – и пусть считает! Только все это пустое. Просто я много пожил на этом свете и вижу вещи, которые другим незаметны, – художник откинулся на спинку стула. – Годами я наблюдал природу и знаю многие ее хитрости. Говорят, я меняю погоду – нет, я всего лишь ее угадываю.

– Но я своими глазами видела, как вы утихомирили пьяницу возле Стефана, – Вика густо покраснела.

– А-а-а, Здравко... – старик сокрушенно покачал головой, – да, он часто там буянит. Заблудился совсем парень... но ничего, он не опасен – пошумит-пошумит – да и уходит к себе восвояси.

– Что – каждый раз одной и той же дорогой уходит?

– Да, каждый раз.

– Ладно. А как же тогда ребенок? – Вика была готова расплакаться от огорчения – таинства рассыпались на глазах.

– Какой ребенок? – притворился художник.

– Больной мальчик с турбазы. Ведь это вы его успокоили три дня назад на пляже?

– Да что ты, что ты! – замахал руками старик, – это мать его успокоила. Она очень старалась. И очень желала этого.

– Пан Зоран, я следила за вами. И я видела, что сначала появилась картина, а уж потом он заснул на самом деле, – в ход был пущен главный аргумент.

Художник на минуту задумался.

– Тут нет никакого волшебства. Если тебе хочется считать это чудом – пожалуйста! Но знай, что чудо та женщина сотворила сама – своей любовью, терпением и верой... Я же всего лишь твердо знал, что так оно и произойдет. Раньше или позже, но обязательно произойдет... Да, я нарисовал спящего мальчика. Но только потому, что это было неизбежно! Просто так совпало.

«Ну что, разобралась? Так тебе и надо!» – ругала себя Вика – «Господи, как можно быть такой наивной? Ведь не девочка уже, а все туда же... Сказку ей подавай... Тайну...»

– А далеко ли отсюда вы живете? – спросила женщина в слабой надежде хоть здесь услышать заминку, различить тень оберегаемого стариком секрета.

– Недалеко, в Бечичи, – бесхитростно ответил художник, – мой дом – на самом краю улицы, возле часовни. Там еще флюгер корабликом.

Все. Загадок больше не осталось. Лишь детская горечь от прощания с развенчанной сказкой. Что ж, завтра Вика вернется домой, окунется в реальность, возвратится к насущным взрослым делам и забудет о придуманной тайне, о таинственном старике-волшебнике и своей глупой мечте.

Огорчение Вики отчего-то тронуло сердце старого художника. Он предложил ей написать маленький морской этюд. Усадил женщину на скамейку, велел зажечь свечи, потом долго вертел ее лицо так и сяк, добиваясь нужного ракурса.

– Это будет недолго, я пишу быстро, – и принялся за работу.

Через час Вика приняла из его рук холстину в две ладони с миниатюрным портретом на фоне залива. Лицо было грустным, как и в жизни. Никакого превращения. Провела глазами наискосок по влажной еще картине, где помимо нее самой помещались перевернутые стулья, кружевная решетка террасы, затухающая солнечная дорожка и... ну, конечно! – одинокий парусник с алеющими в закатном зареве парусами.

Женщина автоматически обернулась в сторону моря – никаких парусов в обозримой акватории залива не наблюдалось. Увы, ждать Грея ей было некогда...

На другой день Вика улетела в Москву.

...Вздрагивая в турбулентных потоках, приземляясь серебряной птицей на мокрую гладь бетона, бессонно качаясь в люльке ночного поезда, она никак не могла выбросить из головы бесславно развенчанную тайну. Разноцветные глаза старика-художника стояли перед ее затуманенным взором – то ли насмехаясь, то ли укоряя. Его наивная картинка с парусами лежала на дне чемодана...

...Пора быть взрослей. Осмотрительней. Трезво глядеть на жизнь. Не тратить душевные силы на поиски чудес в окружающей нас совсем не сказочной реальности. Не отсылать писем с детскими мечтами и неуклюжими просьбами в неизвестные дали. Не ждать по полгода ответа. А лучше сосредоточиться на чем-то земном, простом и понятном...

Дома Вику поджидал конверт. Он резал глаз несообразностью между казенно отпечатанным адресом и пестрыми марками с видами морской фауной. Торопливо разорвав бумагу, женщина извлекла хрустящий лист, в котором черным по белому было написано: «Уважаемая Виктория Сергеевна! Комиссией РГО принято решение о включении Вас в состав международной экспедиции на парусное судно «Алые паруса». Для обсуждения деталей просим явиться по указанному адресу... не позднее такого-то числа такого-то месяца».

...Через полгода, когда их парусник шел по Адриатике, и за бортом проплывали знакомые места – остров Святого Стефана, Милочерский парк, Будва – Вика напряженно, до рези в глазах всматривалась в береговую линию через мощный вахтенный бинокль. Она пыталась разглядеть знакомую костлявую фигуру с мольбертом или хотя бы мятую шляпу тульей вверх... Но так никого и не увидела. Ночная стоянка намечалась в Дубровнике, маршрут был расписан по минутам, и она не решилась обратиться к капитану по пустячному своему делу. Может зря?..



[1] Вранац - балканский сорт винограда и одноименное красное сухое вино.

[2] Мушкарец (серб.) - мужчина.

[3] Ракия - традиционный балканский крепкий алкогольный напиток, приготовляемый из различных фруктов.

[4] Чорба - традиционное блюдо сербской кухни, густой наваристый суп из мяса или рыбы.

 

Вернуться к началу

Поделиться и обсудить: