Рассказ "Потерянный ангел"

Жирный Вторник буйствовал третий день. Французский квартал задыхался в горячем потоке колышущихся тел. Вздрагивали ягодицы, ритмично покачивались бедра, мелькали женские груди всех мыслимых фасонов и оттенков: от шоколадных до голубовато-молочных. В ответ на мимолетное обнажение с балконов летели снизки разноцветных бус. Иные крепкие шеи были увешаны стеклянной россыпью по самые уши. Среди людских тел величаво проплывали эскадры карнавальных платформ, все в блестках и мишуре. Маслянистые взгляды, лоснящиеся тела, свист петард, конвульсии джаза – все смешалось в душном, пестром клубке карнавала...

Среди блестящих побрякушек и сусальных гирлянд Катя увидела рассеянно бредущего ангела. Он выглядел сошедшим с дистанции участником парада. Быть может, от шума у него разболелась голова, а может просто пропало настроение веселиться. Серебристый ангел беспокойно оглядывался по сторонам, пытаясь высмотреть кого-то в толпе. Его легкие, сотканные из воздушной материи, крылья понуро висели за спиной. «Надо же, какой необычный наряд» – отметила про себя Катя, рассматривая сияющую изнутри невесомую ткань. Она окутывала ангела с ног до головы, оставляя открытыми только босые ступни и тонкие пальцы. Профиль небесного странника был неправдоподобно прозрачным – такой бывает у выздоравливающих после тяжелой болезни людей, надолго лишенных солнца и свежего воздуха.

Ускорив шаг, Катя обогнала актера и заглянула ему в лицо. Напудренные мелом скулы, бескровные губы, тонкие пепельные локоны, взлетающие от малейшего дуновения. Но глаза... Таких она не встречала прежде: огромные – в пол лица, фиалковые и прозрачные, словно чистопородные друзы аметиста. При этом неизбывно печальные, потерянные, как у заблудившегося ребенка или лишившегося смысла жизни старика. Он был прекрасен и светился той неземной красотой, которая не имела ничего общего с царившей вокруг вакханалией плоти. Инопланетянин. Посланник небесных сфер. Печальный ангел...

Внезапный удар локтем в ребро мигом вернул Катю с небес на землю. Она охнула и сложилась пополам.

– О, простите, миссис! – подхватил ее чернокожий танцор. – Вам больно? Вы можете идти? Отвезти вас в госпиталь?

Рядом бестолково переминалась с ноги на ногу испуганная мулатка в стразах и перьях, чей неистовый танец стал причиной травмы. Малиновый рот ее кривился – вот-вот заплачет, но ноги продолжали двигаться, лишь слегка умерив амплитуду. Казалось, кто-то по рассеянности забыл выключить заводную куклу, и та вынуждена была подчиняться давлению внутренней пружины. Катя представила, как танцовщица и ее напарник поведут ее в приемные покои травмпункта, виляя бедрами и покачивая перьями, а потом и весь персонал больницы дружно заколышется в ритме самба – карнавал все-таки!

– Я в порядке, не беспокойтесь, – утешила танцоров Катя, потирая ушибленное ребро. Быстро оглянулась по сторонам. Грустного ангела нигде не было...

 

Наутро карнавал стих. Под соленым дождем, пришедшим с Мексиканского залива, демонтировали платформы. Унылые и пустые, они напоминали нелепые бутафорские катафалки, в которых следовало отвезти на кладбище почивший праздник Марди Гра. Живые уличные скульптуры, смыв грим, превратились в хмурых небритых актеров и утомленных актрис, закуривающих одну за другой тонкие сигареты. Разноцветная, шуршащая крыльями ватага ангелов сдавала под роспись свои бестелесные костюмы: сиреневый, розовый, золотистый, белый... Серебристого среди них не было.

Катя шла по улице Бурбонов и не узнавала ее. Тихая и осиротевшая, она казалась шире и короче, чем день назад. Была в ней мрачная опустошенность, свойственная первым после праздника часам, когда единственно различимые звуки – шорох метлы и треньканье пустых банок, заталкиваемых в мусорные пакеты. Взгляд выхватывал поблекшие следы минувшего веселья: размокшие перья, мятые бумажные цветы, разорванные бусы...

Катя шла знакомиться с Эдиком – виртуальным другом, жившим в Новом Орлеане.

Их дружба завязалась три года назад на почве общей любви к джазу. Только Эдик любил его профессионально – играл на тромбоне в одном из местных оркестров. А Катя любительски – слушала радио «Джаз» и время от времени ходила на концерты. До того, как перебраться в Луизиану, Эдик успел закончить гнесинку и поработать в питерском коллективе, где всех заставляли ходить во фраках и играть по нотам, что было противно самой природе джаза. Музыкант присылал Кате видео своих выступлений, редкие хрипящие записи с патефонов, фотографии великих джазменов и уверял, что если она не побывает в Новом Орлеане, то так никогда и не узнает, что такое настоящий джаз. И вот подвернулся случай, и Катя решила проверить слова тромбониста.

Эдик задерживался. Катя второй час ждала его за столиком «Блюз Хаус», чашку за чашкой поглощая кофе и наблюдая за жизнью клуба. Музыканты неспешно настраивали инструменты, перекидываясь новостями с барменом. Трубач был пьян и вышел подышать на улицу, пока его товарищи отлаживали звук и укладывали на сцене змеистые провода. Почему Эдик пригласил ее именно сюда? – то ли должен был играть сам, то ли не видел лучшего места, где можно спокойно и обстоятельно, а главное – предметно поговорить о джазе. Вскоре клуб заполнился людьми. Музыканты привели трубача, устойчиво закрепили его меж двух колонок, вложили в руки инструмент, и... началось!

Вздрогнули литавры, зашелся дробью барабан, взвыл саксофон, заглушая аккорды рассерженного рояля, заухал контрабас, взревела сурдинка... Грянул новоорлеанский джаз, безудержный и неукротимый. Захлебываясь от избытка эмоций, охватил зал, ставший в одночасье тесным и жарким, как дыхание трубача, обжигающее узкий мундштук инструмента.

Увлеченная музыкой, Катя не сразу заметила, как появился Эдик. Едва поздоровавшись, рухнул на соседний стул. Был он хмур и неприветлив. Вязаная шапочка – та же, что на фотографии в профиле, но лицо – старше и злее.

– Ну и как тебе? – безучастно спросил он, кивнув в сторону сцены, и уткнулся в стакан.

Катя опешила. Полтора часа ожидания в незнакомом месте, в чужом городе, на другом конце света – ради этого бесцветного «ну как»?

– А никак! – выкрикнула она, стараясь заглушить барабан.

– Ну да, тут, пожалуй, шумновато, – вяло согласился Эдик. – Зря я тебя сюда притащил.

– Что? – не поверила ушам гостья.

– Ты извини, – спохватился тромбонист, – я припоздал немного... Тут такое дело, – он стянул с головы шапочку, обнажив проплешину в обрамлении пуховых как у младенца волос, – я попробую объяснить.

Только сейчас Катя заметила, что Эдик удручен и подавлен, что чувствует себя виноватым, но не находит сил ни оправдываться, ни развлекать ее. Но самым неожиданным было его полное равнодушие к музыке, которая когда-то их сдружила. Теперь не было интереса к ней, а значит, не оставалось общих тем для бесед, да и повод их знакомства исчез.

Между тем джаз гремел и неистовствовал. Он нарезал сгустившийся воздух неравными музыкальными ломтями, метался по залу и вырывался в дверь, вовлекая в ритм случайных прохожих.

– А давай послушаем джаз с улицы? – предложила вдруг Катя.

Эдик облегченно кивнул, засунул мятую бумажку под стакан и повел гостью на выход.

 

Ночь пахла кофейными зернами и речным илом. Где-то рядом, за переулком катила свои мутные воды старушка Миссисипи, тоскуя по черному дыму и солидным тубовым басам пароходов. Дом Блюза снаружи казался светящейся музыкальной шкатулкой, исторгавшей из себя оркестровую лаву всякий раз, как только распахивалась дверь. Но стоило ей затвориться, как лава превращалась в сдавленные патефонные звуки луизианских окраин.

Друзья присели на лавку под тусклым оранжевым фонарем.

– Будешь? – Эдик протянул Кате початую бутылку рома.

Та отхлебнула глоток. Эдик снова натянул до самых бровей рыжую шапочку и жадно приложился к горлышку. Утерев ладонью рот, впервые за весь вечер поднял глаза на Катю.

– Вот ты, наверное, думаешь, сейчас я начну рассказывать тебе байки из жизни луизианских джазменов? Знакомить со своими друзьями музыкантами? Таскать по клубам? – Эдик выдержал паузу и отрезал: – нет! Я больше не играю джаз. И у меня нет друзей. Вообще ничего нет.

– Постой, что-то случилось? – опешила Катя. – Но ты ничего не писал. Мог хотя бы предупредить, я бы не стала утруждать тебя своим визитом, – она резко встала, чтобы уйти.

– Да нет, прости, ты здесь не при чем, – он поймал ее за рукав. – Может, я специально ничего не писал. Может, хотел рассказать...

– Мне? – изумилась Катя.

– Ну да, – неуверенно протянул захмелевший Эдик, – тебе... Но ты, конечно, не обязана меня слушать, – он снова сдернул шапочку. – Знаешь что, давай-ка я лучше провожу тебя.

– Нет уж, – Катя решительно села обратно на лавку. – Если отменяются джазовые байки – а именно за ними я сюда и приехала, то послушаю хотя бы твою историю. Ну, начинай!

Вместо слов Эдик сунул Кате под нос палец в неприличном жесте – та едва успела отшатнуться.

– Видишь? – возопил он, – и эта хрень не проходит. Врачи говорят, воспаление сустава, но я не верю. Как теперь отрабатывать московский долг? И вообще Дина меня бросила...

Катя увидела припухлость на фаланге среднего пальца, застывшего у нее перед лицом. Она аккуратно опустила Эдикову руку вниз и забрала недопитую бутылку.

– Слушай, давай по порядку. Кто такая Дина, что за московский долг, и при чем здесь твой палец?

Эдик сник и принялся уныло перечислять сначала веселые, а потом и невеселые события последних лет.

 

– Ты знаешь, в Штатах я пятый год. Поначалу никак не мог привыкнуть, поверить в свою удачу. Все здесь мне нравилось: город, работа, природа, люди. Не пугали ни тайфуны, ни наводнения. Ты только представь, я каждый день ходил по камням, которые слышали трубу Армстронга, голос Фитцджеральд, игру величайших музыкантов. Что в сравнении с этим какой-то ураган или взбесившаяся вода залива. Почти каждый день я выступал. Сначала по здешним клубам. Перетащил сюда двух приятелей – духовиков из Питера. Спустя пару лет мы уже гастролировали по всей Америке, записывали альбомы. Были с концертами в Канаде, Мексике, выступали на круизных лайнерах... О чем еще мечтать?.. Разве что о семье или хотя бы о подруге.

И вот однажды в моей жизни появилась Дина. Она приехала из Москвы вместе с компаньонами «искать фактуру» для фестиваля – нужны были классные джазовые музыканты. Европейские ее не устраивали, нет «черноты», говорила она, ни в голосе, ни в руках, ни в душах. А здесь их полным-полно – «самородков», «бриллиантов в пыли» – успевай только подбирать, отряхивать и оправлять. Да я и сам это знаю. Как приехал, долго не мог свыкнуться с уровнем уличных музыкантов, не говоря уже о клубных. В России и на большой сцене таких нечасто встретишь. Вот поиском, очисткой и огранкой этих самых «джазовых бриллиантов» она и предложила мне заняться вместе с нею.

Я был влюблен по уши, поэтому уговаривать меня не пришлось. Дина пообещала: «вот проведем фестиваль – выйду за тебя замуж!». Она осталась в Луизиане, а компаньоны уехали. Это был наш медовый месяц с привкусом рома и джаза. Не знаю, затмение какое-то нашло... Мы ходили по клубам, встречались с моими друзьями-музыкантами, параллельно прощупывая, что да как, за сколько и на каких условиях. Теперь я смотрел на них не как на коллег, а как на товар, сулящий хорошие приработки. Сам я играть перестал – как-то было не до того... И руки отвыкли. А потом и вовсе появилось гадкое чувство превосходства по отношению к чокнутым музыкантам, понаехавшим сюда со всего света во имя пресловутого новоорлеанского духа...

Через месяц Дина вернулась в Москву, а я остался. Виделись мы с ней редко, все общение – по скайпу. Иногда мои руки тянулись к инструменту, втайне я тосковал по тромбону, но по Дине тосковал еще сильнее, а потому продолжал ради нее, ради нас обоих свою старательскую деятельность – поставку «джазовых бриллиантов» в Россию. Сам же превратился в лысого скупердяя из музыкального ломбарда, а ведь считался когда-то неплохим тромбонистом.

Хорошо помню, как получил по почте бумажку с причитающейся мне суммой. Это была астрономическая цифра, вдвое больше той, что я имел здесь за год. Оставалось совсем немного – провести фестиваль. Новоорлеанские джазмены к тому времени уже вовсю выступали по московским клубам. Меня попросили договориться с людьми об отсрочке платежа, я договорился – тогда еще многие из них мне доверяли. А я слепо верил Дине. В Москву на фестиваль меня не позвали, да я и не особо рвался – что я мог увидеть там такого, что не видел здесь? Я ждал Дину, она должна была вот-вот приехать и привезти мою долю. Теперь, думал я, стану богачом, и моя Дина останется со мной навсегда. Но все пошло не так. Случилась какая-то неразбериха с бумагами. В результате музыкантам заплатили напрямую, а я... я оказался почему-то должен организаторам, и должен немало. Как так получилось? Ну да, я подписывал пустые бланки, но ведь об этом просила Дина. Я к ней за разъяснениями – не отвечает. Исчезла, как в воду канула. Через месяц прислала смс-ку с чужого номера: мол, все кончено между нами. А долг отдашь тому-то – и пишет незнакомое имя. Больше мы с ней не виделись...

Переживал, конечно, не то слово. Запил. Но что делать? Надо как-то выкручиваться. Ну, думаю, снова возьму в руки тромбон, стану играть денно и нощно, вернусь в оркестр, выберусь из этого дерьма... Тут палец! Сначала плохо слушался, а теперь и вовсе... – Эдик безнадежно махнул рукой. – Ты думаешь, сколько времен прошло с начала всей этой дерьмовой истории? Три месяца! Понимаешь? Всего три месяца. И за это время разрушилась вся моя жизнь... Наверное, мой ангел отвернулся от меня...

 

Дом Блюза жил своей привычной ночной жизнью. Взрывной джаз сменился тягучими нотами свинга. Чернокожий старик у выхода, сверкая в темноте белками глаз и снежной белизны носками, громко щелкал пальцами и подпевал саксофону. Эдик нашарил под лавкой бутылку с остатками рома и отнес ее старику.

– Сильно загрузил? – спросил, вернувшись.

– Да так, подъемно! – ответила Катя. – А теперь пошли меня провожать.

Друзья вышли из очерченного фонарем магического круга и оказались на влажной, чисто убранной улице. Она была призрачно пустынна. Неоновые вывески выглядели чужеродно на колониальных домах. Балконы пусты, ставни плотно прикрыты. Тени давно ушедших времен скользили по отсыревшим стенам. За оградой парка высились кряжистые деревья в седых лохмотьях испанского мха, будто старая ведьма, лавируя в полете меж ветвей, зацепилась головой за сучья, да там и оставила висеть клоки своих безобразных волос на страх ночным гулякам.

Вскоре из ночного сумрака выступил Катин отель.

– Кстати, а где сейчас твой тромбон? – спросила она на прощанье.

– В Доме Блюза, – признался музыкант, – на вечном хранении.

– Все понятно. Значит, завтра идем туда снова. Ты, надеюсь, не возражаешь?

– Ну как я могу возражать, если сегодня испортил тебе вечер, – ответил Эдик, – ты и джаза-то не послушала толком. Только мою пьяную болтовню.

Катя поднялась в номер и, не включая света, подошла к окну – Эдикова фигура обреченно удалялась во мглу. Редкие оранжевые фонари были подернуты туманной вуалью. Она засмотрелась на танец теней: сначала тень от Эдика падала наискось назад, потом по мере приближения к фонарю укорачивалась и становилась вровень с ним, а как только фонарь оказывался сзади, тень обгоняла хозяина, удлинялась и убегала далеко вперед, пока, истаяв, не уступала эстафету другой тени от следующего фонаря. Вдруг Катя заметила, что тень у Эдика не одна, вторая, еле различимая, двигалась неотлучно позади музыканта на расстоянии десятка шагов. Была она бледно-невесомой, крылатой и никак не зависела от положения фонаря. Она не ползла, а робко ступала по пятам хозяина, не осмеливаясь подойти ближе. Что-то в ее очертаниях показалось Кате смутно знакомым. Девушка потерла глаза и вгляделась пристальнее, но так ничего и не разглядела, кроме белых прядей тумана, да узора веток на мостовой. Посмотрела в другую сторону – восточный край неба наливался предутренним зеленоватым светом. Мутные пятна фонарей блекли. Ночь таяла на ее глазах, а вместе с ней и оптические иллюзии, порожденные ромом, усталостью и избытком воображения.

 

Промчался день, и Катя с Эдиком снова встретились в Доме Блюза. На этот раз музыкант был пунктуален, свеж и приветлив. Рыжая шапочка исчезла, но появился шарф, небрежно заброшенный за спину и пристегнутый булавкой к заднему карману брюк. В руках Эдик держал диск, изукрашенный автографами.

– Старая школа, – торжественно объявил он. – Бобби – труба, Люк – ударные, Игорь – валторна, Серж – саксофон... – он перечислял имена музыкантов, тыкая опухшим пальцем в фотографию на обложке. – А вот видишь? Второй слева – это я.

На Катю смотрел тощий, веселый, хохочущий во весь рот тромбонист в рыжей шапочке, держа перед собой долговязый, как и он сам, инструмент...

Вечерний концерт еще не начался. Пройдя через полупустой зал, друзья свернули в  коридор и оказались в гримерной – тесной комнатке с густым запахом табака и канифоли. На стульях лежали кофры и чехлы – Катя не подозревала, что музыкальные инструменты отличаются таким видовым разнообразием. В простенке между окон помещалось длинное зеркало с толстым слоем пыли, под ним – тумбочка с недопитой бутылкой виски и засохшей апельсиновой кожурой. Другая стена была сплошь уклеена афишами и плакатами: от пожелтевших черно-белых – до ярких глянцевых, сегодняшних. Все они были в росчерках и завитушках – написанные выцветшими чернилами, карандашом, шариковой ручкой, красками и мелом, они составляли подлинную, письменно заверенную историю джаза. На самом видном месте висел ритуальный, сияющий зеркальным блеском саксофон, принадлежащий некогда звездной персоне, о чем свидетельствовала прибитая гвоздиками памятная табличка.

– Садись, – Эдик кивнул на кресло возле окна, а сам цепко оглядел комнату. Пододвинув табурет к шкафу, полез наверх. Осторожно, словно бесценную реликвию достал оттуда пыльный кофр, опустил на столик, щелкнул застежками и благоговейно раскрыл. Нутро невзрачного ящика было обито малиновым бархатом, в мягких складках пряталось... живое существо. По крайней мере, там показалось наблюдавшей за Эдиком Кате. Дрожащими руками, точно грудного младенца, вытащил он свой тромбон и прижал к груди. Он гладил его медные бока, обводил пальцем замысловатые изгибы, двигал поршень, продувал мундштук, полировал бархоткой невидимые изъяны. Дверь скрипнула, и тромбонист поспешно спрятал инструмент обратно в бархатное чрево футляра.

В комнату вкатился бородатый коротышка в жилетке, едва сходящейся на тугом животе.

– О, Эдди! – воскликнул он, растопырив руки, – давненько тебя не было видно! – мужчины обнялись.

Через минуту вошел черный атлет баскетбольного роста и принялся начищать и без того лоснящуюся трубу, миниатюрную и хрупкую в его огромных ручищах. Следом за ним – пожилой саксофонист с седой щеточкой усов и шоколадными складками на разношенных щеках. Вскоре гримерка заполнилась музыкантами. Они трепали Эдика по плечу, озабоченно изучали больной палец, цокали языком и качали головами, смеялись и махали руками, а один даже пригрозил кулаком, но потом, притянув тромбониста за шарф, что-то долго бубнил ему на ухо, похлопывая по спине. В углу коротко заурчала туба. Ей беззаботным треньканьем ответило банджо. Заиграл гамму саксофон.

Катя смотрела на музыкантов, слушала гвалт голосов, какофонию настраиваемых инструментов, и не узнавала своего приятеля. Это был не тот удрученный, обезволенный ромом вчерашний страдалец, а тощий долговязый тромбонист с обложки диска.

 

Концерт прошел блестяще. Набитый битком зал был еще одним инструментом джазового оркестра. Бармен импровизировал руками, бутылками и стаканами. Публика провожала каждое соло взрывом оваций. Казалось, в этот вечер оркестр играл особенно вдохновенно, вкладывая в каждый звук не только свою пропитанную джазом душу, но и пылкую молитву за блудного и вновь обретенного друга.

На обратном пути Эдик был молчалив. И только перед входом в отель хмуро произнес:

– Знаешь, до меня дошло, почему мой палец болит и никак не проходит. Это потому что я предал джаз и предал своих друзей. А когда Бобби прямо заявил мне об этом, я врезал ему по морде. Вот этой самой рукой, – он поднял кисть с больным пальцем.

– Бобби – это тот самый трубач, что грозил тебе кулаком?

– Тот самый. Сегодня в гримерке он сказал, что это не его я тогда ударил, а себя. Я думал над его словами весь вечер... а ведь он прав, с таким же успехом я мог бы врезать по стене – палец-то болит у меня.

– Разве это от удара? Ты же говорил, воспаление?

– Да какая теперь разница! – Эдик поднял руку к лицу и осторожно пошевелил пальцем, – болит и не дает играть...

– А может, болит, потому что не играешь?

Музыкант поморщился и переменил тему.

– Помнишь, я тебе рассказывал о двух приятелях из Питера? Завтра они будут выступать в клубе. Я давно их не видел, а обидел больше других. Когда заварилась вся эта история с Диной, из-за меня сорвалась программа, которую мы вместе репетировали полгода. Я не могу не пойти. Так что...

– Можно с тобой? – перебила его Катя.

Эдик смерил ее недоверчивым взглядом:

– Не надоело еще?

Вместо ответа она лишь отрицательно качнула головой и скрылась за дверью отеля.

В который раз Катя задавала себе один и тот же вопрос: зачем ей все это? Что побуждало ее выслушивать исповедальные рассказы малознакомого в сущности человека? Для чего пыталась она понять его путаную историю, и нужно ли вообще вникать в хитросплетения чужих судеб? В своей бы разобраться! Почему бы ей не взять экскурсию на пароходе по Миссисипи, не посетить крокодилью ферму или музей Вуду? Не попробовать, в конце концов, хваленую креольскую кухню? Время ее пребывания в Новом Орлеане неумолимо истекало, и вряд ли она когда-нибудь вернется сюда вновь. Но что-то мешало Кате предаваться традиционным туристическим развлечениям. Прелестям беззаботного отдыха она снова предпочла джаз.

 

Настала пятница. День сейшенов, дебютов и премьер. Город пестрел свежими афишами. Чернокожие подростки раздавали прохожим приглашения на концерты, шоу и уличные представления – одних только джазовых программ намечалось больше двух десятков. Катя шла по улицам Французского квартала мимо раскрытых настежь дверей, исторгающих божественную какофонию звуков. Она вырвалась из грохочущих объятий уличного диксиленда с огромным, сияющим как солнце геликоном и небесным сонмом труб. Отбила атаки поющих крокодилов, клетчатых клоунов с барабанами и унизанной амулетами прорицательницы.

По брусчатке, громыхая колесами, катила карета, запряженная парой гнедых с остатками карнавала в гривах. Необъятная дама в белой шляпе, поминутно вскакивала и тыкала зонтиком на балконы и вывески, клоунов и трубачей. Ее услужливый спутник щелкал затвором фотокамеры, послушно направляя дуло объектива в помеченную зонтиком мишень. Цокот копыт рассыпался по булыжной мостовой и заглох за поворотом. Пресыщенная праздником публика находила удовольствие в будничных вещах – вкусе джамбалайи, горьком аромате кофе и закупке высушенных крокодильих голов. Безразмерная, окутанная карнавальным похмельем неделя готовилась к достойному эпилогу.

В Дом Блюза Катя зашла, как к себе домой. Бармен привычно кивнул и предложил выпить. Улыбнулся приветливо трубач Бобби, коротавший время у стойки. Из-за двери гримерной доносились громкие голоса и взрывы хохота. Катя попросила кофе и села за столик у сцены. За окном сгущался сумрак, окружая бледные фонари знакомыми влажными нимбами. Уличный театр теней начинал свой ежевечерний спектакль. В окнах зажглись огоньки, в фиолетовом небе – далекие булавочные звезды. Задвигались стулья, застучали стаканы, защелкали зажигалки. Публика томилась в предвкушении джаза.

Эдик ворвался в зал стремительно, оставив за порогом ожившие фонарные тени. Был он не один, а с приятелями. Музыканты по-русски громко и крепко шутили, возбужденно перебивая друг друга. Все трое скрылись в гримерной. Вскоре Эдик вернулся в зал и сел рядом с Катей.

– Ну как? – задала она вопрос, с которого три дня назад началось их знакомство.

– А никак! – ответил он ее же словами, – и облегченно рассмеялся. – Сева и Гарик, ты их видела, так вот мы решили – будем репетировать снова! Как только заживет вот этот засранец, – он с укором посмотрел на свой многострадальный палец.

На сцене появились первые музыканты. Началась импровизация, длиною в целый вечер. А для кого-то и в целую жизнь. Гитарист ласкал струны, трубач пробовал ноты на вкус, ударник сбивал джазовый пульс в аритмию. Пианист украшал мелодию нервными зигзагами порхающих пальцев. Контрабас оттенял нежный плач скрипки. Музыканты выходили один за другим, добавляя в джазовый коктейль каждый свое. И из всей этой кажущейся разрозненности, из рваного ритма и звукового хаоса рождалась живая, мимолетная, неповторимая музыка. Эдик не мог сидеть и просто слушать – он дрожал, притоптывал в такт, барабанил пальцами по столу, прищелкивал и подпевал. А когда увидел Гарика и Севу на сцене и вовсе занемог. Тело его раскачивалось и подергивалось здесь, а душой он был там – рядом с ними.

Через час публика раскалилась добела. Музыканты промочили горло. Зазвучал старый, бесконечно долгий, вечно молодой блюз. Из-за столов один за другим поднимались люди. Кто-то из них выходил на сцену со своим инструментом, кто-то брал из рук отыгравших товарищей. Сообща, вместе и попеременно, они делали общую музыку. Иногда со сцены выкрикивали имя и махали рукой, вызывая из зала друга, кумира или ученика. На рояле играли уже в четыре руки. Инструменты сплетались в неожиданные дуэты и трио, флиртовали, ссорились, вступали в диалоги и серьезные отношения. Джазмены, старые и молодые, мэтры и новички, обливаясь потом и прикрыв глаза, делали то единственное, что умели, чему посвятили свои жизни и ради чего приехали сегодня в Новый Орлеан.

– Эдди! – прозвучал хриплый окрик со сцены, – Эдди Сверидофф, давай-ка, поднимайся сюда, сукин ты сын!

Трубач Бобби простер божественную длань к Эдику, и все взоры обратились к нему.

– В следующий раз, Бобби. Ты же знаешь, я не в форме, – попытался отмахнуться тромбонист.

Никто кроме Кати, Бобби и еще пяти-шести музыкантов ничего не знал. Зал возмущенно зароптал – такого еще ни разу не бывало, чтобы музыкант отказывался играть сейшн.

– Иди сюда, сынок! – тихо позвал в микрофон старик-саксофонист, отирая платком пот со лба, – здесь все свои, сыграешь хотя бы пару тактов.

Эдик оцепенел. На его лице отразилась мучительная борьба.

– Эдд, кончай ломаться! – валторнист Сева спрыгнул со сцены и подошел к столику, – ну что ты заладил «палец, палец» – разрабатывать его надо твой палец! – и снова вернулся в оркестр.

– Иди же! – крикнула Катя, дернув оцепеневшего Эдика за рукав. – Иди!

И он пошел. Шагнул неловко на сцену, выудил из футляра свой тромбон, торопливо огладил дрожащей рукой, и приник к мундштуку с жадностью пустынного скитальца ровно в тот момент, когда остальные духовые почтительно умолкли, пропуская вперед сдавленный, пересохший от жажды голос блудного сына.

Это был плач и покаяние, горькая жалоба и призыв отчаяния. Что было с его пальцем в тот момент? – одному Богу известно. По бледному лицу тромбониста катились крупные градины пота. Долговязое тело складывалось пополам – то ли от боли, то ли от ликования. Невесомые пепельные пряди вспархивали в такт иступленным взмахам головы. Музыкант помогал тромбону всем телом, всем своим существом, собрав в кулак волю и решимость. Такого джаза Катя не слышала раньше. Да и никто другой не слышал...

Соло окончилось. Но блюз продолжался. Обессиленный, Эдик опустил тромбон и стоял, ошеломленный, в лучах софитов и шуме рукоплесканий. Когда через минуту он поднял голову, его глаза вдруг беспокойно заскользили поверх столов, сквозь табачное сизое облако, мимо смеющихся людей вглубь зала, и застыли в одной точке. Казалось, музыкант увидел приведение или того хуже – своих грозных кредиторов с долговыми расписками, пришедших по его душу. Катя с тревогой проследила за его взором.

В уголке, у двери, сложив уютно мягкие крылья, стоял босоногий серебристый ангел. Опершись на подоконник, он безмятежно улыбался. Фиалковые глаза светились, отчего все вокруг – окна, стены, лица людей – озарялось неземным аметистовым сиянием. Кроме Кати и Эдика ангела никто не замечал. Все проходили мимо, не поворачивая головы в сторону крылатой фигуры. Никому не было дела до случайно забредшего в клуб ряженого актера, так непростительно долго заигравшегося после карнавала. Для всех он был пустым местом, странным чудаком... А потом он исчез вовсе. Просто взял и растворился в ночи среди танцующих теней Французского квартала.

Вернуться к началу

Поделиться и обсудить: