Рассказ "Потерянный ангел"

ПРИТЧА.

К человеку обратился ангел: 
- Хочешь, я покажу тебе твою жизнь? 
- Хочу. 
Ангел поднял его высоко и человек увидел свою жизнь - две пары следов, идущих рядом. 
- Кто это рядом со мной? - спросил человек. 
- Это я, - ответил ангел, - я сопровождаю тебя всю твою жизнь. 
- А почему иногда остается только одна пара следов?- спросил человек. 
- Это самые трудные периоды твоей жизни... 
- И что же, ты бросал меня в самые трудные минуты?! Как ты мог?! - воскликнул человек. 
- Нет, это я нес тебя на руках...


Жирный Вторник буйствовал шестой день. Французский квартал задыхался в горячем потоке колышущихся тел, вздрагивающих ягодиц, ритмично покачивающихся бедер и поминутно мелькающих женских грудей всех мыслимых фасонов и оттенков: от темно-шоколадных до голубовато-молочных. В ответ на краткое, совсем нестыдное обнажение с балконов летели снизки разноцветных елочных бус. Иные крепкие шеи были увешаны бутафорской россыпью до самых ушей. По живому морю из людских тел величаво проплывали эскадры карнавальных платформ, все в блестках и мишуре, утыканные мигающими лампочками и сотрясаемые вспышками хлопушек. Одна из них походила на муляж Земли в ее средневековом толковании: опиралась на спины фанерных слонов, а те в свою очередь покоились на панцире гигантской моторизованной черепахи. Жужжание черепашьих колес заглушалось трубным надрывом джаза и глухим молотом барабана. За моделью Земли следовала платформа поп-королей, возглавляемая Элвисом Пресли, потом итальянская, убранная бумажными цветами, с фривольным призывом: «Поцелуй меня, я - итальянец!», следом самбодром - весь в перьях и тигриных шкурах... Маслянистые взгляды, лоснящиеся лица, скользкие от танцев тела, свист петард, захлебывающиеся конвульсии диксиленда - все смешалось в душном и пестром клубке карнавала...

Среди блестящих побрякушек, сусальных гирлянд и дешевых пластиковых бус, летающих над головами, я увидела рассеянно бредущего ангела. Серебристый посланник небес выглядел сошедшим с дистанции участником парада, спрыгнувшим с одной из проплывших мимо платформ. Может, у него разболелась голова от грохота и какофонии звуков, а может просто пропало настроение веселиться.

Ангел беспокойно поглядывал по сторонам, пытаясь кого-то высмотреть в толпе. Но тщетно. Его легкие, сотканные из необыкновенной воздушной материи, крылья понуро висели за спиной. «Надо же, какой дорогой наряд» - отметила я про себя, рассматривая сияющую изнутри невесомую ткань. Она окутывала ангела с ног до головы, оставляя открытыми только босые ступни и тонкие пальцы. Профиль небесного гостя показался мне неправдоподобно прозрачным, такой бывает у выздоравливающих после тяжелой болезни людей, надолго лишенных солнца и свежего воздуха.

Ускорив шаг, я обогнала уставшего актера и заглянула ему в лицо. Напудренные мелом скулы, бескровные губы, тонкие пепельные локоны, взлетающие от малейшего дуновения. Но глаза... Таких я не встречала прежде: огромные - в пол лица, фиалковые и прозрачные, словно чистопородные друзы аметиста. При этом неизбывно печальные, потерянные, как у заблудившегося ребенка или лишившегося смысла жизни старика. Он был прекрасен и светился той неземной красотой, которая не имела ничего общего с царящей вокруг суматохой и разнузданной вакханалией плоти. Инопланетянин. Посланник небесных сфер. Печальный ангел...

Неожиданный удар локтем в ребро вернул меня с неба на землю, усадив на щербатую, усыпанную конфетти брусчатку. Я охнула и сложилась пополам от резкой боли в боку.

- О, извините, миссис, простите! - чернокожий витязь в тигровой шкуре суетливо бегал вокруг, хватая то за одну, то за другую руку. - Больно? Может отвезти вас в госпиталь?

Рядом бестолково переминалась с ноги на ногу испуганная мулатка в стразах и желтых перьях, неистовый танец с которой и послужил причиной травмы. Ее малиновый рот кривился от сожаления - вот-вот заплачет, но ноги автоматически продолжали вытанцовывать самбу, лишь слегка пригасив амплитуду. Казалось, кто-то рассеянный забыл выключить заводную куклу, а та, смутно осознавая свою неуместность и подчиненность, не в силах была противиться давлению внутренней пружины. Я представила вдруг, как плачущая блестящая танцовщица поведет меня в приемные покои травмпункта, виляя бедрами и покачивая перьями, а потом и весь персонал больницы дружно заколышется в ритме самба - карнавал же!

- Со мной все в порядке, не беспокойтесь, - уверила я танцоров, потирая ушибленное ребро. Быстро оглянулась в одну сторону, в другую. Грустного ангела нигде не было...

Через день карнавал утих. Под соленым моросящим дождем, пришедшим с Мексиканского залива, демонтировали платформы. Унылые и пустые, теперь они напоминали нелепые бутафорские катафалки, в которых следовало отвезти на кладбище почивший праздник Марди Гра. Живые уличные скульптуры, смыв грим, превратились в хмурых небритых актеров и нервных утомленных актрис, закуривающих одну за другой тонкие сигареты. Разноцветная, шуршащая крыльями ватага ангелов и прочих небесных служителей сдавала под роспись свои бестелесные костюмы: сиреневый, розовый, золотистый, белоснежный... Серебристого ангела среди них не было.

Я шла по улице Бурбонов и не узнавала ее. Тихая и осиротевшая, она казалась шире и короче, чем пару дней назад. Ее осиротелость объяснялась не только сырой погодой и непривычной после недельного шума тишиной. Была в ней мрачная опустошенность, свойственная первым после праздника часам, когда единственно различимые звуки - шорох метлы и треньканье пустых банок из-под пива, заталкиваемых в мусорные пакеты, а взгляд выхватывает поблекшие следы минувшего веселья: размокшие перья, мятые бумажные цветы, разорванные бусы...

С Эдиком Свиридовым мы договорились встретиться в «Блюз Хаус» в половине восьмого.

Он жил в Новом Орлеане четвертый год. Познакомились мы в Фейсбуке на почве общей любви к джазу. Только он любил его деятельно и активно: играл на тромбоне в одном из здешних оркестров - за тем и перебрался в Штаты. А до этого успел закончить «гнесинку» и потрудиться в рафинированном клубе Питера, где всех заставляли ходить в бабочках, и играть по нотам, что было противно самой природе джаза. Моя же симпатия к колониальной музыке ограничивалась ежегодным посещением джазового фестиваля и прослушиванием старого доброго Рея Чарльза по дороге на работу. Эдик постоянно вешал мне на страничку сумасшедшие выступления трубачей и саксофонистов, редкие хрипящие записи с патефонов, раритетные фотографии джазменов и уверял, что если ты не бывал в Новом Орлеане, то и не знаешь что такое джаз. Я охотно верила и соглашалась до тех пор, пока однажды не решила лично убедиться в правомерности его заявления. Главная причина, по которой я отправилась в далекую Луизиану, - окунуться в мир настоящего черного джаза.

«Лиловые губы негра наполнят теплом саксофон...» - нашептывала я любимый мотив, застряв во времени на борту самолета - «...Словно начнет свой рассказ старый Марк Твен, и шепот волн Миссисипи почудится мне...»*. А потом, оказавшись в джазовом эпицентре планеты, на берегу легендарной желтой реки, долго еще не могла привыкнуть к рваным синкопам и ломаным ритмам, доносившимся из каждой открытой двери многочисленных клубов и ресторанов Французского квартала.

Эдик задерживался. Я сидела в «Доме Блюза» и наблюдала за жизнью его домочадцев. Музыканты настраивали инструменты, громко ругаясь с барменом. Трубач был изрядно пьян и пошел покурить на улицу, пока его товарищи укладывали на полу грязноватой сцены змеистые провода и расставляли микрофоны. Почему Эдик пригласил меня сюда? - то ли должен был играть вместе с оркестром, то ли не представлял себе иного места, где можно спокойно и обстоятельно, а главное - предметно поговорить о джазе.

Постепенно клуб заполнялся людьми. В воздухе сгустилось предчувствие джаза, наэлектризованное пространство отзывалось на каждый случайный звук мягкой тягучей волной. Музыканты привели трубача, устойчиво закрепили его на сцене меж двух колонок, заботливо вложили в руки инструмент, и... началось!

Вздрогнули литавры, зашелся дробью барабан, взвыл саксофон, перекрикивая аккорды расстроенного рояля, заухали густые синкопы контрабаса, взревел возмущенно тромбон, заверещала недорезанная сурдинка. Грянул новоорлеанский джаз, безудержный и неукротимый. Захлебываясь от избытка нот и эмоций, заполонил зал, сделавшийся в одночасье тесным и жарким, как дыхание разгоряченного трубача, вдуваемое в узкий мундштук инструмента.

Поглощенная горячей музыкальной волной, я не сразу заметила, как появился Эдик. Едва поздоровавшись, рухнул на стул. Был он хмур и неприветлив. Вязаная шапочка - та же, что на портрете в профиле, но лицо - старше и злее.

- Ну как? - задал он дежурный вопрос, кивнув в сторону сцены, и безучастно уткнулся в стакан с ромом.

Три часа ожидания в незнакомом месте, в чужом городе, на другом конце света - все ради того, чтобы услышать это бесцветное «ну как?» и ответить приличествующим случаю вежливым восхищением? Ну, уж дудки!

- А никак! - выпалила я первое, что пришло на ум.

- Ну да, тут шумновато, - вяло согласился Эдик. - Зря я тебя сюда притащил.

- Есть какие-то предложения? - я добавила в голос децибелы.

- Ты извини, - спохватился хмурый тромбонист, наклонившись ко мне в попытке перекричать оркестр, - я опоздал немного... Тут такое дело, - он стянул с головы шапочку, обнажив трогательную проплешину в обрамлении пуховых как у младенца прядей, - я сейчас все объясню.

Только теперь я поняла, что Эдик удручен и подавлен, и чувствует себя виноватым, но не находит сил ни оправдываться, ни развлекать меня, ни тем более говорить о музыке.

Между тем джаз не собирался ждать подходящего настроения Эдика, он рвал на части, нарезал сгустившийся воздух неравными музыкальными ломтями, разбрасывал звуки и хрипы, метался по залу и вырывался в ночь, вовлекая в ритм случайных прохожих.

- А пошли слушать джаз с улицы? - предложила я Эдику в ухо.

Тот облегченно кивнул, засунул мятую бумажку под стакан, заспешил к выходу. Я за ним.

Ночь пахла кофейными зернами и речным илом. Где-то рядом, за гнутым переулком катила свои мутные воды старушка Миссисипи, тоскуя по густому дыму и солидным тубовым басам старых пароходов. Дом Блюза превратился в музыкальную шкатулку, светящуюся елочными огоньками и исторгающую из себя оркестровую лаву, лишь только приоткрывалась дверь. Но стоило ей закрыться, как огнедышащий джаз превращался в сдавленные патефоном забытые звуки ночных луизианских окраин.

Мы уселись на лавку под тусклым оранжевым фонарем.

- Будешь? - Эдик протянул мне початую бутылку рома.

Я отхлебнула глоток, повинуясь неписаным правилам общения с джазовыми музыкантами. Эдик снова натянул до самых бровей рыжую шапочку - на улице было свежо - и жадно приложился к горлышку. Затем, утерев ладонью рот, впервые за весь вечер пристально посмотрел мне в глаза.

- Вот ты думаешь, сейчас я начну рассказывать тебе байки из жизни луизианских джазменов? Знакомить со своими друзьями музыкантами? Таскать по клубам? - Эдик выдержал паузу в три такта и отрубил, - нет! Я больше не играю джаз. И у меня теперь нет друзей, и вообще ничего нет.

Я опешила.

- Эдик, постой. Что-то случилось? Ты мне ничего не писал, и вообще месяц не появлялся в сети. Мог хотя бы предупредить, я не стала бы досаждать тебе своим появлением, - я резко поднялась, чтобы уйти.

- Да нет, прости, ты здесь не причем, - музыкант обмяк, поспешно поймав меня за рукав. - Может я специально ничего не стал писать. Может, хотел рассказать...

- Мне? - удивилась я еще больше.

- Ну да, - неуверенно протянул захмелевший Эдик. Потом, тряхнув шапочкой, смущенно добавил, - но ты вовсе не обязана все это выслушивать... Давай-ка я тебя лучше провожу.

- Нет уж, - я решительно уселась обратно на лавку. - Если мне не светит услышать байки про джаз - а именно за этим я и ехала в Новый Орлеан, то послушаю хотя бы твою дурацкую историю. Зря что ли перлась в другое полушарие?

Вместо истории Эдик сунул мне под нос палец в неприличном жесте - я еле успела отшатнуться.

- Видишь? - взревел он, - и эта хрень не проходит. Доктор говорит, воспаление сустава, но я не верю. Как теперь отрабатывать московский долг? И вообще Анжела меня бросила... - последние слова прозвучали плаксивым фальцетом.

Только сейчас я заметила припухлость на фаланге среднего пальца, застывшего у меня перед лицом. Я аккуратно опустила Эдикову руку. Потом забрала недопитую бутылку - на дне еще плескался глоток анестезии.

- Слушай, давай по порядку. Кто такая Анжела, что за московский долг, и причем здесь твой больной палец?

Эдик нахохлился, став похожим на грустную луизианскую цаплю, и принялся болотным голосом перечислять сначала веселые, а потом и невеселые события последних лет.

- Ты знаешь, в Штатах я уже четвертый год. Поначалу никак не мог поверить - живу в раю! Все мне здесь нравилось - город, работа, люди. Не пугали ни тайфуны, ни наводнения. Я ходил по камням, слышавшим трубу Армстронга и голос Фитцджеральд, игру величайших музыкантов всех времен и народов. Что в сравнении с этим какой-то ураган или взбесившаяся вода залива. Каждый день я выступал, сначала по здешним клубам. Перетащил сюда двух приятелей - духовиков из Питера. Спустя пару лет мы уже колесили с гастролями по всей Америке, участвовали в фестивалях. Были с концертами в Канаде, Мексике, объездили острова, выступали на круизных лайнерах... Чего еще желать?.. Разве что семью или хотя бы подружку - всю жизнь я был один как перст - ни жены, ни детей. А лет мне уже хорошо за сорок.

А потом появилась Анжела. Она приехала в Новый Орлеан из Москвы вместе с другими организаторами джазового фестиваля собирать фактуру - нужны были классные джазовые музыканты, «доморощенные», как она любила повторять. Дескать, все, что она видела в Европе, не то и не так, нет «черноты» ни в голосе, ни в руках, ни в легких. А здесь полным-полно «бриллиантов в пыли», которые нужно только подобрать, отряхнуть и оправить. Да я и сам это знал. Как только приехал, никак не мог прийти в себя от уровня уличных музыкантов и самодеятельных оркестров, не говоря уже о клубных джазменах. У нас и в филармониях не часто таких встретишь. Вот сбором, очисткой и огранкой этих самых «джазовых бриллиантов» она и предложила мне заняться вместе с нею.

Я был влюблен по уши, поэтому уговаривать меня не пришлось. Анжела сказала: «вот купишь мне хрустальные черевички, поможешь мне провести фестиваль - выйду за тебя замуж!». Она осталась в Луизиане, а другие организаторы через неделю уехали. Это был наш медовый месяц с привкусом рома и джаза. Не знаю, затмение какое-то нашло... Мы стали ходить по клубам, встречаться с моими друзьями-музыкантами, вести незаметно прощупывание, что да как, за сколько и на каких условиях. Теперь я смотрел на них не как на коллег, а как на товар, сулящий хорошие приработки. Сам я играть перестал - как-то было не до того... И руки отвыкли. Клубы забыли. А потом и вовсе появилось гадкое чувство пренебрежения к чокнутым музыкантам, понаехавшим сюда со всего света во имя пресловутого новоорлеанского духа и приукрашенной истории...

Через месяц Анжела вернулась в Москву, а я остался. Виделись мы с ней редко и только по скайпу. Иногда мои руки тянулись к инструменту, втайне я тосковал по тромбону, но по Анжеле тосковал еще сильнее, а потому продолжал ради нее, ради нас обоих свою старательскую деятельность - поставку «джазовых бриллиантов» в Россию. Сам же превратился в лысого скупердяя из музыкального ломбарда, а ведь считался когда-то неплохим тромбонистом.

Хорошо помню, как получил по почте бумажку с причитающейся мне суммой. Это была астрономическая цифра, вдвое больше той, что я имел за год. Оставалось совсем немного - провести фестиваль. Новоорлеанские джазмены к тому времени уже вовсю выступали по московским клубам. Меня попросили договориться с людьми об отсрочке платежа, я договорился - тогда еще многие из них мне доверяли. А я доверял Анжеле. В Москву на фестиваль меня не позвали, да я и не особо рвался - что я мог увидеть там, что не видел здесь? Я ждал Анжелу, она должна была вот-вот приехать и привезти мою долю. Теперь я стану богачом, и моя Анжела останется со мной навсегда. Но дальше пошла какая-то неразбериха с бумагами. В результате музыкантам заплатили напрямую, а я... я оказался должен организаторам, и должен немало. Как так получилось? Я к Анжеле - не отвечает. Исчезла, как в воду канула. Через месяц прислала смс-ку с чужого номера: мол, все кончено между нами. А деньги отдашь тому-то - и называет незнакомое имя. Больше мы с ней не виделись...

Переживал, конечно, не то слово. Но что делать? Надо как-то выкручиваться. Ну, думаю, снова возьму в руки тромбон, стану репетировать денно и нощно, вернусь в оркестр, выберусь из этого дерьма... Тут палец! Сначала плохо гнулся, а теперь и вовсе... - Эдик безнадежно махнул рукой. - Ты думаешь, сколько времен прошло с начала всей этой дерьмовой истории? Три месяца! Понимаешь? Всего три месяца. И за это время разрушилась вся моя жизнь... Наверное, мой ангел покинул меня...

Дом Блюза жил своей привычной ночной жизнью. Каскады джаза сменились тягучими нотами свинга. В приоткрытую дверь клуба выплескивались жаркие обещания, произносимые то бархатным тенором саксофона, то интимными переборами рояля, а то щекотным шепотом ударных кисточек. За стеклом виднелись парочки, приникшие друг к другу в тумане сигаретного дыма. Чернокожий старик у выхода, сверкая в темноте белками глаз и снежной белизны носками, громко щелкал пальцами и невпопад подпевал саксофону. Его хриплый баритон уговаривал плюнуть на все и напиться. А может, он пел специально для нас что-то вроде «когда уходит любовь, остается блюз...». Эдик нашарил под лавкой бутылку с остатками рома и отнес ее старику.

- Сильно загрузил? - смущенно спросил он, вернувшись.

- Да так, подъемно! - утешила я музыканта, - пошли меня провожать.

Мы вышли из очерченного фонарем магического круга и оказались на влажной, чисто прибранной после карнавала улице. Она была призрачно пустынна. Неоновые вывески выглядели чужеродными на колониальных домах позапрошлого века. Балконы были пусты, ставни плотно прикрыты. По отсыревшим стенам скользили тени ушедших прохожих и давно минувших эпох. За оградой парка маячили кряжистые деревья в седых космах испанского мха, будто старая ведьма, лавируя в полете между ветвями, зацепилась головой за сучья, да там и оставила висеть клоки своих отвратительных волос на страх ночным гулякам. Совсем рядом, над крышами Французского квартала, над верхушками косматых деревьев, высилась мерцающая огнями скученная громада небоскребов.

Из головы не выходила последняя фраза Эдика: «Наверное, мой ангел покинул меня...» - не тот ли серебряный ангел, что несколько дней тому назад грустно бродил в разряженной карнавальной толпе?.. «Ну, все, довольно фантазировать!» - одернула я себя, зная свою склонность к мистификации.

Вскоре мы добрались до отеля.

- Где твой тромбон? - спросила я Эдика на прощанье.

Он смутился и признался, что отнес его в Дом Блюза на вечное хранение.

- Все понятно. Значит, завтра идем снова туда, - постановила я, - ты, надеюсь, не возражаешь?

- Ну как я могу возражать, если сегодня испортил тебе вечер, - ответил Эдик, - ты и джаза-то не послушала толком.

Договорились встретиться в то же время на том же месте. Я поднялась в свой номер и, не включая света, подошла к окну. Эдикова фигура обреченно удалялась в обратном направлении. Редкие оранжевые фонари были подернуты туманной вуалью. Я засмотрелась на танец теней: сначала тень от Эдика падала наискось назад, потом при приближении к очередному фонарю укорачивалась и становилась рядом с ним, а как только фонарь оказывался сзади, тень обгоняла хозяина, удлинялась и уходила далеко вперед, пока, истаяв, не уступала эстафету другой тени от следующего фонаря.

Вдруг я заметила, что тень у Эдика не одна - вторая, почти невидимая двигалась шлейфом позади тромбониста на расстоянии семи шагов. Была она бледно-невесомой, крылатой и никак не зависела от положения фонаря. А еще тень была прямоходящей, и не ползла, а робко ступала по пятам хозяина, словно не смея подойти ближе. Что-то в ее очертаниях показалось мне смутно знакомым. Я потерла глаза и вгляделась пристальнее, но так ничего и не разглядела, кроме белых прядей тумана, да узорчатого колыхания веток на мостовой. Посмотрела в другую сторону - восточный край неба наливался предутренним зеленоватым светом. Мутные пятна фонарей блекли. Ночь таяла на моих глазах, а вместе с ней и оптические иллюзии, порожденные ромом, усталостью и избытком впечатлений.

Промчался день, и мы снова встретились с Эдиком у Дома Блюза. На этот раз он пришел вовремя, свеж и приветлив. Рыжая шапочка исчезла, зато появился шарф, троекратно обмотанный вокруг шеи. Хвост шарфа был небрежно заброшен за спину и аккуратно пристегнут булавкой к заднему карману брюк. То ли брюки придерживали шарф, то ли шарф брюки. В руках Эдик держал диск, густо испещренный размашистыми подписями.

- Старая школа, - торжественно сообщил он. - Бобби - труба, Люк - ударные, Игорь - валторна, Серж - саксофон... - он принялся перечислять имена музыкантов с такой гордостью, как школьная учительница перебирает имена своих любимых учеников, и с такой грустью, как выпускники разглядывают выцветшие лица одноклассников в овалах школьного альбома. - А вот видишь? Второй слева - это я.

На меня смотрел тощий, веселый, хохочущий во весь рот тромбонист в рыжей шапочке, держа перед собой долговязый, как и он сам, инструмент...

Вечерний концерт еще не начался. Пройдя через полупустой зал, мы свернули в  коридор и оказались в гримерной - тесной комнате с густым запахом табака и канифоли. На стульях лежали кофры и чехлы разнообразных размеров и фасонов - я и не подозревала, что музыкальные инструменты отличаются таким видовым разнообразием. В простенке между окон помещалось длинное зеркало с толстым слоем пыли - явно лишний и бесполезный предмет интерьера, под ним - тумбочка с недопитой бутылкой виски и засохшей апельсиновой кожурой. Другая стена была сплошь уклеена афишами и плакатами от пожелтевших черно-белых - до ярких глянцевых, сегодняшних. И все они были в росчерках и завитушках автографов, оставленных в разное время несметной армией выступавших здесь артистов. Написанные выцветшими чернилами, карандашным грифелем, шариковой ручкой, красками, мелом, углем или фломастером, они составляли подлинную, письменно заверенную историю джаза. На самом видном месте висел ритуальный, сияющий зеркальным блеском саксофон, вероятно некогда принадлежащий звездной персоне, о чем свидетельствовала прибитая гвоздиком памятная табличка.

- Садись, - предложил Эдик, кивнув на кресло возле окна, а сам цепко оглядел комнату. Обнаружив цель, пододвинул табурет к шкафу и полез наверх. Осторожно, словно бесценную реликвию достал оттуда пыльный ободранный кофр, опустил на столик, щелкнул застежками и благоговейно раскрыл. Нутро невзрачного ящика было обито малиновым бархатом, в мягких складках которого пряталось... живое существо. По крайней мере, там мне показалось, когда я наблюдала за Эдиком. Дрожащими руками, точно грудного младенца, вытащил он свой тромбон и прижал к груди. Он гладил его медные бока, обводил пальцем замысловатые изгибы, двигал поршень, продувал мундштук, полировал бархоткой невидимые изъяны. Дверь скрипнула, и тромбонист поспешно опустил инструмент обратно в бархатное чрево футляра.

В комнату вкатился бородатый коротышка в жилетке, едва сходящейся на тугом животе.

- О, Эдди! - оживленно воскликнул он, растопыривая руки для объятия, - давненько тебя не было видно! - мужчины обнялись.

Через минуту вошел черный атлет баскетбольного роста и принялся начищать без того лоснящуюся трубу, миниатюрную и хрупкую в его огромных ручищах. Следом чинно прошествовал пожилой саксофонист с седой щеточкой усов и шоколадными складками на разношенных щеках. Вскоре гримерная заполнилась и другими музыкантами. Они хлопали Эдика по плечу, озабоченно изучали больной палец, цокали языком и качали головами, смеялись и махали руками, а один даже пригрозил кулаком, но потом, притянув тромбониста за шарф, что-то долго бубнил ему на ухо. В углу коротко заурчала туба. Ей ответило беззаботным треньканьем банджо. Заиграл гамму саксофон.

Я заворожено смотрела на музыкантов, слушала их гвалт, какофонию настраиваемых инструментов, и не узнавала своего приятеля. Это был не тот удрученный, обезволенный ромом вчерашний страдалец, а тощий долговязый тромбонист с обложки диска.

Концерт прошел блестяще! Набитый битком зал неистовствовал. Бармен самозабвенно импровизировал руками, бутылками и стаканами. Публика провожала каждое соло взрывом оваций. Казалось, в этот вечер оркестр играл особенно вдохновенно, вкладывая в каждый звук не только пропитанную джазом душу и «бриллианты» своего мастерства, но и пылкую молитву за друга, за себя, за джаз и Луизиану.

По дороге Эдик был молчалив. И только перед входом в отель хмуро произнес:

- Знаешь, почему мой палец болит и никак не проходит? Это потому что я предал джаз, предал своих друзей. А когда Бобби прямо сказал мне об этом, я врезал ему по морде.

- Тот самый трубач, что грозил тебе кулаком?

- Тот самый. Сегодня в гримерке он сказал, что это не его я тогда ударил, а себя. Я думал над его словами весь вечер... а ведь он прав, с таким же успехом я мог бы врезать по стене - палец-то болит у меня.

- Разве это от удара? Ты же говорил, воспаление?

- Да какая теперь разница! - Эдик поднял ладонь к лицу и осторожно пошевелил пальцем, - болит и не дает играть...

- А может, болит, потому что не играешь?

Музыкант поморщился и переменил тему.

- Помнишь, я тебе рассказывал о двух приятелях из Питера? Завтра они будут выступать здесь. Я давно их не видел, а обидел больше других. Когда заварилась вся эта история с Анжелой, из-за меня сорвалась программа, которую мы вместе репетировали. Я не могу не пойти. Так что...

- Можно с тобой? - перебила я.

Эдик смерил меня недоверчивым взглядом.

- Не надоело еще?

Вместо ответа я лишь отрицательно покачала головой и, помахав рукой, молча, скрылась за дверью.

Сама я не раз задавала себе тот же вопрос. Зачем мне все это? Что побуждало меня выслушивать душещипательные рассказы малознакомого человека? Для чего пыталась я понять его путаную историю, и нужно ли разбираться в хитросплетениях чужих судеб? В своей бы разобраться! Почему бы мне не взять экскурсию на пароходе по Миссисипи, не посетить крокодилью ферму или не отправиться в музей Вуду? В конце концов, не попробовать хваленую креольскую кухню? Время моего пребывания в Новом Орлеане неумолимо истекало, и вряд ли в ближайшие годы мне посчастливится вернуться сюда вновь. Но что-то мешало мне предаться традиционным туристическим развлечениям, и прелестям беззаботного отдыха я предпочла снова джаз.

Наступила пятница. День сейшенов, дебютов и премьер.

Город пестрел свежими афишами. Чернокожие подростки в бейсболках и безразмерных штанах раздавали прохожим приглашения на концерты, шоу и всевозможные уличные представления - одних только джазовых программ намечалось больше двух десятков.

Я шла по улицам Французского квартала мимо раскрытых настежь дверей, исторгающих божественную какофонию звуков. Вырвалась из грохочущих объятий уличного диксиленда с огромным, сияющим как солнце геликоном и небесным сонмом труб, тромбонов и валторн. Отбила атаку двуногих поющих крокодилов, клетчатых клоунов с барабанами и унизанной амулетами прорицательницы.

По брусчатке, громыхая колесами, катила карета, запряженная парой гнедых с остатками карнавала в гривах. Необъятная дама в морковных губах и белой шляпе, поминутно восклицала «Oh, my God!» и тыкала зонтиком на балконы и вывески, клоунов и трубачей. Ее мелкокалиберный спутник щелкал затвором фотокамеры, послушно направляя дуло объектива в помеченную зонтиком мишень. Цокот копыт рассыпался по булыжной мостовой и заглох за поворотом, смешавшись с ропотом праздной толпы. Пресыщенная карнавалом, теперь она находила удовольствие в будничных вещах - вкусе луизианского краба, горьком аромате кофе и закупке высушенных крокодильих голов. Безразмерная, окутанная карнавальным похмельем неделя готовилась к достойному эпилогу.

В Дом Блюза я зашла, как к себе домой. Бармен привычно поздоровался и предложил выпить. Кивнул приветливо трубач Бобби, коротающий время у стойки. Из приоткрытой двери гримерной доносились громкие голоса и взрывы хохота.

Я попросила кофе и села за столик у сцены - тот самый, за которым состоялась первая встреча с Эдиком. За окном сгущался сумрак, окружая бледные фонари знакомыми влажными нимбами. Уличный театр теней начал свой ежевечерний спектакль. На фасаде зажглись огоньки, в фиолетовом небе - далекие булавочные звезды. Задвигались стулья, застучали стаканы, защелкали зажигалки. Публика томилась в предвкушении джаза.

Вот в дверях показался Эдик. Он стремительно ворвался в зал, оставив за порогом отставшие фонарные тени. Тромбонист был не один, а вместе с питерскими приятелями. Музыканты по-русски громко и крепко шутили, возбужденно перебивая друг друга. Все трое торопливо скрылись в гримерной. Через минуту Эдик вернулся в зал и уселся рядом.

- Ну как? - задала я вопрос, с которого три дня назад началось наше знакомство.

- А никак! - ответил он моими же словами, - и облегченно рассмеялся. - Сева и Гарик, ты их видела, так вот мы решили - будем репетировать! Как только заживет вот этот, - он с укором посмотрел на свой многострадальный палец.

Тем временем на сцену вышли мандолина, гитара и бас, и начали неторопливую игру, похожую на кулинарное священнодействие. Они пробовали ноты на вкус, осторожно вводили новые ингредиенты и прислушивались к качеству готового звучания. Результат пришелся им по вкусу. Вскоре пианист украсил музыку точными аккордами и нервными зигзагами порхающих пальцев-мотыльков. Музыканты выходили один за другим, добавляя в джазовый коктейль каждый свое. И из всей этой кажущейся разрозненности, из рваного ритма и звукового хаоса рождалась цельная живая музыка.

Эдик сидел как на шарнирах - притоптывал в такт, барабанил пальцами по столу, прищелкивал и подвывал. А когда увидел Гарика и Севу и вовсе занемог. Его тело раскачивалось и подергивалось здесь, а душой он был там - рядом с ними на тесной сцене.

Через час публика раскалилась добела. Музыканты промочили горло, сняли пиджаки, и началось самое интересное. Зазвучал старый, бесконечно долгий и бесконечно разный блюз. Из-за столов один за другим поднимались люди. Кто-то из них выходил на сцену со своим инструментом, кто-то брал у играющих коллег. Сообща, вместе и попеременно, они делали общую музыку. Иногда со сцены выкрикивали имя и махали рукой, вызывая из зала друга, кумира или ученика. На рояле играли теперь уже в четыре руки. Инструменты сплетались в неожиданные дуэты и трио, флиртовали, ссорились, вступали в диалоги и серьезные отношения. Джазмены, старые и молодые, мэтры и новички, обливаясь потом и прикрыв глаза, делали то единственное, что умели, чему посвятили свою жизнь и ради чего приехали в Новый Орлеан.

- Эдди! - прозвучал хриплый окрик со сцены, - Эдди Сверидофф, давай-ка, поднимайся сюда, сукин сын!

Трубач Бобби простер божественную длань к Эдику, и все взоры обратились к нему.

- В следующий раз, Бобби. Ты же знаешь, - попытался отвертеться тромбонист.

Никто кроме меня, Бобби и еще пяти-шести музыкантов ничего не знал. Зал возмущенно зароптал - такого еще ни разу не было, чтобы музыкант отказывался играть сейшн.

- Иди сюда, сынок! - тихо позвал в микрофон старик-саксофонист, отирая платком пот со лба, - здесь все свои, сыграешь хотя бы пару тактов.

Эдик оцепенел. На его лице отразилась мучительная борьба.

- Эдд, кончай ломаться! - валторнист Сева спрыгнул со сцены и подошел к столику, - ну что ты заладил «палец, палец» - разрабатывать его надо твой палец! - и снова вернулся в оркестр.

- Иди же! - крикнула я чуть не плача и тряхнула опешившего Эдика за рукав. - Иди-и-и!!!

И он пошел. Шагнул неловко на сцену, выудил из футляра свой тромбон, торопливо огладил дрожащей рукой, и приник к мундштуку с жадностью пустынного скитальца ровно в тот момент, когда остальные духовые почтительно умолкли, пропуская вперед сдавленный, пересохший от жажды голос блудного сына.

Это был плач и покаяние, горькая жалоба и призыв отчаяния. Что было с его пальцем в тот момент? - одному Богу известно. По бледному лицу тромбониста катились крупные градины пота. Долговязое тело складывалось пополам - то ли от боли, то ли от ликования. Невесомые пепельные пряди вспархивали в такт иступленным взмахам головы. Музыкант помогал тромбону всем телом, всем своим существом, собрав в кулак волю и решимость. Такого джаза я не слышала раньше. Да и никто другой, думаю, никогда не слышал...

Соло окончилось. Но блюз продолжался. Обессиленный, Эдик опустил тромбон и стоял молча, потрясенный и ошеломленный, в лучах софитов и жарких рукоплесканий. Когда через минуту он поднял голову, его глаза беспокойно заскользили поверх столов, сквозь табачное сизое облако, мимо смеющихся людей вглубь зала, и вдруг застыли в одной точке. Казалось, музыкант увидел приведение или того хуже - своих грозных кредиторов с долговыми расписками, пришедших по его душу. Я с тревогой проследила за его взором...

В уголке, у двери, сложив уютно мягкие крылья, стоял босоногий серебристый ангел. Опершись на подоконник, он безмятежно улыбался. Фиалковые глаза светились, отчего все вокруг - окна, стены, лица людей - озарялось неземным аметистовым сиянием. Не веря своим глазам, я обернулась к музыканту в немом вопросе: «Ты видишь?». Наши взгляды пересеклась. «Вижу. Он вернулся...» - прочла я по его губам.

Кроме меня и Эдика ангела никто не замечал. Все проходили мимо, не поворачивая головы в сторону крылатой фигуры. Никому не было дела до случайно забредшего в клуб ряженого актера, так непростительно долго заигравшегося после карнавала. Для всех он был пустым местом. Странным чудаком. Плодом фантазии... А потом он исчез вовсе. Просто взял и растворился в ночи среди танцующих теней Французского квартала.

 

Вернуться к началу

Поделиться и обсудить: